Автобус почти бесшумно катился по ночной Вене. Красиво подсвеченные дворцы и парки тянулись вдоль широкого, разделённого зелёной полосой, бульвара с двухсторонним движением. Неоновые рекламы слепили ярким великолепием. Для человека, впервые попавшего за границу, Вена была слишком красива и слишком перенасыщена всеми атрибутами загнивающего капитализма, начиная от казино, кафе, ресторанов и различных баров по интересам и заканчивая разноцветными женщинами "лёгкого поведения", в изобилии маневрирующими по обе стороны бульвара. От всего этого неопытное в восприятии подобного сознание Миши слегка затуманилось. Почти спартанская казарменно – походная первая часть жизни и несколько лет на "гражданке" в холодном и хоть и в красивом, но совершенно неухоженном и каком-то уж слишком мрачном Ленинграде конечно же сделали своё дело. Он был просто не готов к такому. Ведь ему казалось, да и из школьной программы он вынес, что Ленинград – лучший город планеты! Только москвичи осмеливались это оспаривать, считая, что Москва ещё лучше. В чём-то они, конечно, были правы. В смысле снабжения колбасой Москва намного опережала Ленинград! "Пропаду! – настигла паническая мысль, – ей богу, пропаду… Сколько же надо иметь денег, чтобы жить среди этого разнообразного великолепия? Где я столько заработаю? Ведь у нас ни копейки… Что делать?…". Галя относилась к происходящему без паники. Во – первых, она уже была однажды за границей, и неоновой рекламой её удивить было сложно. Три года назад профсоюз работников культуры выделил ей, не без участия заинтересованных лиц, конечно, а проще – по блату, путёвку в Болгарию, где она и насмотрелась почти капиталистического безобразия. Во-вторых, Галя относилась к той породе женщин, которых никогда не покидала уверенность в своей неотразимости и, как следствие, уверенность в завтрашнем дне. Цену себе она знала и ни о чём не беспокоилась. "Красивый город! Дворец на дворце, – подумала она. – Надо завтра на рынок сгоняться, что-то продать из золотишка и насчёт работы для моего козла договориться". В автобусе было оживлённо. Не успевшая перезнакомиться в самолёте, разномастная публика навёрстывала упущенное и активно знакомилась прямо сейчас. По кругу без задержки из рук в руки перемещался стаканчик, в который один из пассажиров непрерывно подливал выдержанный молдавский коньяк "Белый аист". Звучали обычные фразы о свободе, КГБ, ненавистных коммунистах и дяде Моне, который помог с вызовом в Израиль. Настроение нарастало! К моменту, когда автобус остановился у дома барачного типа, построенного специально для советских евреев на окраине Вены, оно соответствовало по десятибальной системе оценке девять с плюсом. До десяти не дотягивало из-за Михаила. Несмотря на выпитый коньяк, он так и не смог за всю дорогу избавиться от назойливого вопроса к самому себе: "Что делать?" и поэтому грустил. Автобус разгрузился и уехал. Вертлявая сахнудовка предупредила приехавших, что завтра у них интервью в центральном офисе и что это очень важно. Поэтому "не надо, господа, больше пить вино-пиво-водку-коньяк. Лучше выспаться". "Кому лучше?" – задал себе вопрос каждый второй новый эмигрант и на всякий случай всё-таки выпил. Каждый первый, а это в основном были женщины, пить не стали. Они стали обустраивать барачный быт – ведь бывалые предупреждали, что в Вене можно застрять недели на три – четыре. А то и дольше. Надо было обживаться основательно. Через какое-то время всё успокоилось, недопитое допилось, а свет в окнах дома – общежития коридорного типа погас. Но жизнь в нём пока не затихла. В одной из комнат разогретому "Белым Аистом" и видом открытых его взгляду пышных форм супруги, Лёве Гинзбургу из Чернигова захотелось любви. Он начал издалека:
– Софочка, милая, ты случайно не помнишь – мы когда-нибудь занимались любовью в Вене? Лично я такого припомнить не могу, но зато я помню, что говорил по этому поводу твой дядя – рэбе Хацкилевич.
Лёва закончил фразу и вопросительно уставился на жену Софу, только что вернувшуюся из душа, отстояв перед этим в очереди почти целый час. Глядя в зеркало и пытаясь привести в порядок пышные волосы, Софа ему отвечала:
– Дядя много что говорил по этому поводу, но я помню, что он сказал тебе на прошлой неделе, когда заходил к нам в гости, чтобы попрощаться. Он говорил, что спать со мной – слишком ответственное дело, чтобы перед этим разогревать себя коньяком. Ты что не знаешь, что я беременею не только от твоего члена, а даже только от его самого вида даже в нерабочем положении. Ты хочешь мне сделать пьяного ребёнка с крылышками Белого Аиста? Закрой глаза и иди спать – завтра трудный день.
Лёва тяжело вздохнул, но был вынужден признать правоту своей жены и по поводу ребёнка, и по поводу трудного дня. "Завтра она у меня так просто не отвертится", – была его последняя мысль перед тем, как он вернулся в Чернигов… во сне, конечно.
Молодая пара из Кишинёва, расположившаяся в одной из комнат напротив, активно обсуждала перипетии сегодняшнего дня и планы на будущее. Её звали Зина, она была оптимисткой, и она была русской. Он же носил красивое имя Альберт, был ярым пессимистом и был, естественно, евреем.
– Альбертик, масюнечка! Мы это сделали – мы в Австрии! – Зинаида была перевозбуждена и никак не могла остановить поток своего красноречия. "Распотрошив" чемодан прямо на кровати, она теперь пыталась разложить его содержимое по полкам старого – престарого бельевого шкафа, занимающего по площади почти половину комнаты. Ничего не получалось. Вещи путались, она их перекладывала в другом порядке, и ничего не получалось опять… и опять. – Как хорошо, что ты со мной согласился и мы теперь поедем в Америку. Там мы снимем хорошую квартиру, купим новую мебель, ты сразу пойдёшь работать, а я буду учиться. Сначала выучу английский, потом пойду учиться на адвоката… надо же идти вперёд…
Альберт перебил её словами:
– Думай, что говоришь, а если не умеешь думать – не говори вообще. Какой адвокат!? Ты хоть представляешь, сколько это может стоить – выучить тебя на адвоката? А вперёд мы пойдём только тогда, когда я буду уверен, что нет необходимости возвращаться назад… на адвоката, блин… На портниху выучись для начала. Я тебе три года назад швейную машинку подарил – ты что шить научилась? – не дождавшись ответа от, наконец, примолкнувшей жены, Альберт добавил опять: – на адвоката она учиться будет лет десять, а я буду вкалывать с утра до вечера… Ты этого хочешь? И вообще, лучше бы я в Кишинёве остался. Сейчас бы с ребятами пиво пил, а не в этой каморке с тобой…
Не менее "содержательными" были разговоры и в других комнатах общежития, но в большинстве случаев они сводились к ещё "горячим" воспоминаниям о том, каким "большим" человеком был Сеня у себя в Могилёве или Яша в Харькове и что они будут теперь делать, когда доберутся до Брайтона.
– Только не вздумай завтра сказать на интервью, что ты заведывал овощной базой – тебя сразу же отправят обратно в Гомель без выходного пособия, – сказала Рая Соломоновна, бабушка двух внуков, своему мужу Ефиму Яковлевичу. – Запомни! – тебя притесняли и преследовали как еврея всю жизнь прямо со школы, а твои папа никогда не работал в исполкоме. Ты сам работал на той же овощной базе, но только не заведующим, а обычным грузчиком. Ты всё понял?
Ефим Яковлевич соглашался и в доказательство кивал головой в такт задаваемым вопросам и инструкциям Раечки.
– Ты зачем притащил с собой партбилет!? – возмущённым полушёпотом вопила Фира Гольдберг, зажав своим роскошным бюстом в угол мужа Веню, – дай его сюда, идиот, я его прямо сейчас сожгу. Ты что не понимаешь, что из-за этой гадости нам не то, что звание беженцев не дадут, – нас уволят из числа эмигрантов и отправят домой…
– Не уволят. Просто в Америку могут не пустить. А я и не хочу в Америку. Что я там не видел? У меня все родственники в Израиле и никто не жалуется… и с работой мне там легче будет – не так уж много евреев в холодильниках разбираются, как я. Они их только продавать с "наценочкой" в сто процентов научились, а ремонтировать только я умею. А в Израиле жарко и всем надо, чтобы холодильники работали, как часы. Вот и подумай, куда нам лучше ехать. А партбилет я дяде Лёне обещал – у него коллекция. Там у него даже билет РСДРП есть, не считая билетов ВКПб, ВЦСПС и всяких других. Он за него пятьдесят долларов мне обещал. А ты сожгу… сожгу.
Веня возмущённо передёрнул плечами и отвернулся от Фиры, считая вопрос исчерпанным.
Миша не спал. Он лежал на спине с открытыми глазами и обдумывал ситуацию. Рядом лежала, но тоже не спала адмиральша Галя. Она уже всё придумала, причём на обдумывание ситуации у неё ушло всего пятнадцать минут – сказывался опыт матёрой спекулянтки билетами в городке аттракционов и другими товарами народного потребления.
– Поедем завтра на рынок сразу после интервью. Кстати, а ты еврейские праздники выучил или так и продолжаешь путать Иом-Киппур с Рош Ха-Шаной? – Не получив ответа, она пихнула мужа в левый бок: – Эй, на мостике, я к кому обращаюсь?..
– Да выучил я праздники, выучил… Могу рассказать. – Блефанул Миша и потёр левый бок. – Острые у тебя локти, зараза… печень всю отбила.
– Печень у тебя с другой стороны. Там, где ты себя по ударенному месту гладишь, бедненький ты мой, всего лишь утолщённая жировая прослойка. Худеть надо! Да ты и похудеешь сейчас быстро. Ты думаешь я тебе завтра альпийской баранинки приготовлю на обед? Я тебе салат приготовлю с луком, точнее, из лука. Полезно, низкокалорийно и от инфекций всяких помогает. Стройным, как Ален Делон, будешь! Так вот завтра после Сахнуда поедем на рынок. Найдём там среди бухарских евреев того, кто золото скупает, и договоримся. Потом предложим нашим продать и заработаем на разнице! От тебя ничего не требуется – просто будь рядом. Мало ли чего. Как тебе идея?