Всего за 164 руб. Купить полную версию
Екатерина Степановна была родом из Гатчины, сначала училась в питерском университете, но потом ее и еще двух подруг перевели в Москву, училась сразу в МГУ и в инъязе, выучила французский еще до войны и владела им блестяще. Кажется, она как-то вспоминала, что ее бабушка была чуть ли не воспитанницей Смольного института. Словом, старые питерские легенды и традиции. Так что тут ничего определенного сказать невозможно.
На самом деле Баба-Катя была зачислена в резерв МИДа, а заодно и в разведшколу НКВД. Но эта часть истории вспоминалась в семье нечасто.
– Когда началась война, она поступила в школу радисток и готовилась к десантированию в тыл к немцам, даже несколько раз с парашютом прыгала, – с гордостью повествовал Николай. – Но ее можно было отправить лишь во Францию, немецкого языка она не знала. А до Франции дело не доходило, там действовала английская агентура. Да, судя по всему, и сам Сталин хотел дать возможность союзникам активно там работать. Время шло, она оставалась в резерве НКВД, несколько раз обращалась к руководству с просьбой о переводе, чтобы не просто "сидеть на ключе" в Москве. Все-таки ее готовили к более серьезной работе.
– Так она была в армии? – уточнила Анна.
– Можно сказать, что в армии, но тогда это называлось НКВД. Знаешь, как говорят: на все судьба и Божья воля. Очередной рапорт комсомолки рассмотрели и, поскольку она была еще и в резерве МИДа, симпатичную девушку решили отправить в нашу миссию в Алжире при правительстве де Голля в изгнании. Знаешь, что такое поворот судьбы?
– Знаю! – бесхитростно ответила Аня. – В моей судьбе поворот – это ты! Париж! И Божья воля!
– И полицейский, который нас не заграбастал в участок! – подхватил Коля.
– И твоя рука блудливая! – нахмурилась девушка.
– И твой ответ ассиметричный! – прижал бокал к подбородку Коля.
– За нас, сотворивших поворот в своих судьбах! – последовал тост от Ани.
Выпили. Потом целовались. Аня пересела на колени творца судьбоносного поворота.
– Да, так я продолжу? Так вот, в состав первой миссии направили нашего молодого атташе из… Канады. У него в активе было два иностранных языка – английский и французский. В Алжире мои дедушка и бабушка встретились. В Москве, наверное, ходили бы в кино, в театр. В Алжире кино тоже, конечно, было, но так, эпизодами. Кстати, глава миссии быстро сориентировался и для начала на всякие дипломатические приемы отправлял деда вместе с Бабой-Катей.
– И однажды они внимательно посмотрели друг на друга… – закрыв глаза, протянула чуть захмелевшая Аня.
– И дальнейшая их судьба была предопределена, – мягко улыбнувшись, продолжил Николай. – У нас где-то лежат несколько фотографий того времени, надо сказать, они прекрасно смотрелись вместе, а на приемах, полагаю, были прекрасной парой. И оба владели французским свободно.
– Думаешь, на приемах они могли общаться друг с другом? – уточнила Анна, невольно показав свое понимание того, зачем дипломаты ходят на приемы. – Полагаю, что дед больше общался с коллегами, а бабушка тоже была не столь проста. Ты не знаешь, в каком она была звании?
– Как-то не думал об этом, – смущенно признался Николай. – Может быть, у отца спросить?
– Спросить, конечно, можно, но не думаю, что он что-то определенное ответит.
– По-моему, ты слишком много знаешь, – заметил Николай. – Ешь, наверное, что-то особенное. Или детективов начиталась.
– Подожди, подожди. Так твой отец понравился Бабе-Кате?
– Да, она к нему всегда с симпатией относилась, и когда он с мамой о чем-нибудь спорил или даже конфликтовал, она была на его стороне.
– Мама ее слушалась?
– Мы все ее слушались, – откровенно признался Николай. – Если она принимала решение, то чаще всего оно было окончательным.
– Если ты ее фотографий в военной форме не видел, то, значит, она ушла на гражданку капитаном. Или майором, – прикинула вслух Анна.
Через минуту-другую Аня поняла, что с этой темой надо заканчивать. Жизненная практика знает немало способов перемены темы беседы, и она воспользовалась одним из самых простых. Девушка предложила тост:
– А давай еще раз за нас с тобой?!
Разумеется, на это предложение Николай не мог не откликнуться, и хрустальные бокалы издали красивый звон. Потом пили за каждого по отдельности, потом "глаза в глаза". И пели торжественным шепотом, когда уже начинало светать: "Позади – крутой поворот. Позади – обманчивый лед. Позади – холод в груди. Все позади!".
– Нет, давай не так, давай, чтобы все было впереди! Еще раз!
И пели еще раз: "Позади – холод в груди. Позади – все впереди!".
Вспомнили и "Машину времени" с ее "поворотом". Но уже клевали носами. Добрели до постели, и рухнули. Упитые, напетые и счастливые.
* * *
1814 год. Париж, 25 июня.
… Поутру, сначала спросившись у посла, Андрей решил поехать в таинственное место, о котором не очень-то хотели говорить некоторые парижане. Он сказал извозчику адрес – рю де Пикпюс, монастырь кармелиток. Извозчик посмотрел на него настороженно, но ничего не сказал, конец предстоял дальний, на самую окраину, а потому с офицера можно взять чуть больше. На Андрее была форма, считалось, что в каких-то ситуациях она помогает.
Монастырские ворота – две массивные коричневые створки под аркой в серой стене – были закрыты, но не наглухо. Андрей постучал, прислушался, уловил звук шагов по гравию. Наконец створка приоткрылась, и он увидел мужчину. Тот смотрел на незнакомого офицера настороженно, пытаясь разобраться, мундир какой армии перед ним.
– Я русский офицер, – представился Андрей. – И хотел бы посетить местное кладбище, чтобы воздать должное памяти невинно убиенных.
– Подождите, я должен спросить у настоятельницы, здесь женский монастырь кармелиток, – спокойно произнес привратник и пошел к боковой двери небольшого собора. Часы пробили одиннадцать – в это время обычно служб не бывает, но откуда-то издалека слышался говор – читали молитву. Вскоре появился тот же привратник, но теперь с ним была монашенка в коричневой робе. Она была средних лет, губы поджаты, взгляд жесткий, решительный.
– На нашем кладбище нет могил тех, кто воевал против России! – заявила она резко.
– Мадам, я хотел воздать должное тем, кто был казнен неподалеку отсюда, на площади Трона. Это были невинные жертвы кровавой революции, – Андрей говорил спокойно, но твердо. Он был убежден, что этот визит нужен ему самому для большей уверенности в правоте дела, которому он взялся служить.
– Хорошо! – кивком головы согласилась монашенка и направилась в глубину небольшого парка. Она пошла сначала к серой стене, вдоль которой рос густой зеленый кустарник, а по тоненьким веревочкам взбегали вверх вьюнки, вместе они прошли в дальний конец, где дорожка поворачивала направо к двери в другой стене. Под ногами скрипел мелкий гравий. Здесь уже было кладбище с фамильными склепами, надгробиями над недавними могилами. Монашенка остановилась и, повернувшись, вопросительно посмотрела на офицера.
– Благодарю вас! – произнес Андрей. – Но где похоронены тела тех, кто погиб ужасной смертью на гильотине?
Монашенка помрачнела, этот офицер знал больше, чем иные парижане. Но возразить ему она не могла, все-таки он пришел победителем. А то, что хочет знать?.. Ну что же, пусть знает.
За еще одним забором посреди зеленого газона неподалеку друг от друга были два квадрата, укрытые тем же мелким гравием. И никаких памятников, ничего.
– Здесь братские могилы, в которых лежат тела тысячи трехсот шести жертв террора, – указала на площадки монашенка. – Их казнили на площади Трона между 14 и 27 июля 1794 года. Жертвы свозили почти со всей страны, среди них были простолюдины, благородные лица, солдаты, служащие, священники и монахи. Среди них было шестнадцать кармелиток из Компьена, они в сандалиях на босу ногу шли на эшафот и пели церковные гимны.
– Они совершили какое-то действие против Франции?
– Те, кто выносили приговор, называли себя революционным трибуналом, всех осудили к казни. Многие так и не узнали, за что именно они осуждены.
– Как это было?
– Ночью сюда привозили на повозках тела и сбрасывали в большие ямы, никто не читал над ними молитвы, никто не мог никак отметить это место. Они старались сделать так, чтобы их зло осталось безнаказанным.
Андрей почувствовал, как его охватила глубокая печаль.
– Но как вы узнали об этом месте?
– Жена маркиза Лафайета, после того, как с революцией было покончено, решила найти место, где находятся тела ее матери, бабушки и сестры, – уже спокойно, обыденным голосом рассказывала монашенка, чье имя Андрей то ли по скромности, то ли по неловкости не спросил, а сама она не представилась.
– Мадам Лафайет вместе с другими родственницами нашла здесь неподалеку девочку, которую звали Парис, – продолжила свой рассказ настоятельница монастыря. – Оказывается, та не побоялась поздно вечером незаметно пройти следом за телегами с телами жертв. Родственники жертв выкупили эту землю, и теперь это их фамильное кладбище. Они попросили монашенок вести непрерывную службу за упокой душ жертв террора.