Дед Горпани искусно ловит петлями зайцев, а вот рыбачить совсем не умеет. В минувшем году я делился с ним хариусами и мальмой, а он угощал меня олениной и зайчатиной. Кроме того, дед пытался научить меня говорить по-эвенски, а я его по-украински. Я, как ни старался, а более десяти слов так и не выучил, а дед уже через две недели "балакав", как настоящий хохол.
Я был уверен, что и в этот раз буду жить здесь вдвоем с Горпани сколько захочется, но кому-то приспичило провести еще один забой в конце февраля. В эту пору все олени худые словно собаки, да и как потом хранить мясо - трудно даже представить. Опытных забойщиков, понятно, не нашлось. Собрали по подворотням бичей и, насулив золотые горы, привезли сюда. Те, ничуть не задумываясь над тем, что в тайге на виду каждый шаг, забрались в склад, вытащили невесть зачем доставленную в тайгу стиральную машинку и за полдня накрутили четыре ведра браги. В первую очередь напились сами, затем упоили пригнавших оленей пастухов, а под завязку украли у них мешок камусов, японский магнитофон и охотничий карабин "Барс".
Куда девался дед Горпани - никто не знает. Вечером пил со всеми брагу и обещал одному из бичей продать две соболиные шкурки, потом вдруг исчез. Наверное, пошел проверить настороженные на зайцев петли и остался ночевать в охотничьей избушке, которых здесь сколько угодно. Между делом кто-то из бичей поймал доверчиво подошедшего за щепоткой соли молодого оленя-мулхана и отрезал язык. Язык сварили и съели под брагу, но кто сделал это, не мог узнать даже вызванный по рации милиционер.
Главное, сторожка Горпани, в которой я собирался поселиться, оказалась занятой. К моему приходу здесь только закончили обыск. Прямо на пол вперемежку с сапогами, грязными портянками и заляпанными кровью мешками были свалены одеяла, матрацы и похожие на блины ватные подушки. Посередине сторожки стоял высокий худой мужчина и, словно кобзарь бандуру, прижимал к груди замороженную оленью ляжку. Вокруг него суетился другой - пониже и посправней, что-то ему доказывал и, похоже, пытался эту ляжку отобрать. Третий в грязной разорванной майке и спортивном трико с белыми лампасами, ступая облепленными кровью и оленьей шерстью сапогами прямо по одеялам, извлекал из-под них рюкзаки, вытряхивал и, по-видимому, ничего не находил. На столе у окна милиционер писал бумагу, рядом склонился усатый парень в одетом на голое тело пальто с шалевым воротником и, объясняясь, делал удивленное лицо и разводил руками. Еще кто-то спал в углу на голых досках, но там было сумеречно, и его лицо разглядеть невозможно.
Никто не обратил внимания ни на меня, ни на то, что через открытую дверь тянуло холодом. Лишь тот, что в углу завозился, устраиваясь поудобнее, и снова притих. Я чуть постоял у порога и, не решившись переступить его, покинул сторожу.
По другую сторону заполненного оленями кораля темнели палатки оленеводов. Я решил поискать деда Горпни у пастухов, но даже то, что произнес у входа в палатку по-эвенски: "Дорова, эрипчи дял! Идым!" Мол, здравствуйте, дорогие товарищи! Разрешите войти! Не помогло. Пожилая эвенка в очках и расшитом бисером малахае, выставив из палатки голову, так обложила меня по-русски, что я пришел в себя только далеко за коралем. То ли она приняла меня за кого-то из бичей, то ли после устроенного бичами шабаша здесь относятся без уважения ко всем пришлым.
Вот тогда-то я и решил обосноваться на берегу озера. Поставил шалашиком десяток собранных возле кораля жердей, укрыл сверху оленьими шкурами и развел у входа костер. Шкурами выстелил и пол своего пристанища, благо, целая куча их валяется возле склада прямо под открытым небом. Я даже привередничал, подбирая для постели только белые, словно какой-нибудь шаман или тундровый князек…
Говорят, спящему на белых шкурах духи приносят удачу. И хотя я еще только готовился спать на этих шкурах, удача явилась ко мне в виде маленького и шустрого, словно горностай, деда, неизвестно откуда вынырнувшего возле костра и полюбопытствовавшего, есть ли у меня водка? Был дед немного пьян, но, по всему видно, он и в трезвом виде такой же общительный. Одет он в расшитую разноцветным бисером кухлянку, кожаные штаны с очень узкими штанинами и опушенные оленьими лапками торбаса. На голове деда матрешкой повязана косынка в желтый горошек, отчего чистое без единого волоска лицо моего гостя казалось донельзя круглым и каким-то домашним.
Я сказал деду, что водки у меня нет, но сейчас сварятся пельмени. Если есть аппетит - может садиться со мною ужинать.
- Пельмени - это хорошо! - восторженно провозгласил дед. - Курорт ездил, каждый раз две миски кушал. Кусно!
Прежде чем сесть, он по-хозяйски поправил костер, подставил поближе к огню чайник и только потом опустился на краешек шкуры, ловко подвернув под себя ноги. Пельмени ел, аккуратно накалывая их кончиком ножа, затем выпил бульон и, повернувшись ко мне, спросил:
- Мозговать будешь?
Не знаю, что это такое "мозговать", но согласно киваю. Дед тут же исчезает в темноте и скоро появляется с охапкой длинных и тонких костей, по краям которых свисают лохмотья сухожилий. Держал он эти кости, словно дрова для костра, и, словно дрова, со звоном высыпал на пол. Затем критически осмотрел мой нож, которым только что накалывал пельмени, и достал из ножен свой. Этот не чета моему. При желании дедовым ножом можно колоть дрова или долбить лунки во льду. А дед между тем пристроил на непонятно откуда взявшийся камень - голыш самую длинную кость и принялся ее раскалывать.
Где-то я читал, что на стоянках первобытных людей часто встречаются расколотые вдоль кости. Кстати, среди них немало и человечьих. Мне думалось, для того, чтобы вот так расколоть кость, нужно какое-то особое приспособление. Оказывается, все гораздо проще. Немного постучал тыльной стороной ножа у одного края, затем у другого, стукнул посередке, и прочная с виду оленья кость лопнула по всей длине, словно надрезанное алмазом стекло.
Дед Кямиевча отложил нож, словно скорлупу с яйца, счистил костяные осколки, и наружу выглянула колбаска мозга. Белая, тугая и довольно аппетитная с виду. На вкус она оказалась похуже. Главное, совсем несоленая. Дед откусил большой кусок, словно это банан или какая-то пастила, пожевал и спросил:
- От милиционера прячешься?
- С какой стати? - спросил я. - Только сегодня пришел с Ледникового. Порыбачить здесь думал, а бичи всю сторожку заняли, даже деда Горпани выжили.
- А в палатку, почему не пошел?
- Пробовал, но какая-то женщина выгнала. В очках. Может, знаете? Шуганула так - чертям стало тошно.
- Не может быть! - удивился дед. - Совсем выгнала? - И здесь же добавил. - Это Акулина. Она и меня выгнала. Я им консервы отнес, заднюю ногу оленя отнес, а она выгнала.
- Кому отнес?
- Бичам, которые стиральную машинку крутят. Говорят, сейчас бражку пить будем, неси закуску. Я им полмешка консервов отнес, мясо отнес, а они всего одну кружку налили. Говорят, камус неси, еще кружку нальем. Теперь милиционер машинку заарестовал, говорит, в поселок везти надо. Молодой, поэтому совсем глупый. Там в магазине водки нет, что ли? Зачем бражка, когда водки сколько угодно. А одеколон у тебя есть?
Одеколона у меня полный флакон. Выплеснули из кружек чай, разлили по ним одеколон и разбавили водой. От воды одеколон стал белым, словно молоко, и сразу же в моем жилище запахло вареной тыквой, хотя одеколон называется "Жасмин".
Дед сразу повеселел и зауважал меня. До этого все время обращался на "ты", а теперь завыкал. Снова поинтересовался, есть ли у меня "батка" и "матка", затем вдруг спросил:
- А слон у вас есть?
Говорю, что слоны у нас не водятся, но в зоопарках сколько угодно. И еще бывают в цирке. Там они даже танцуют.
- Люблю слон, - мечтательно произносит дед Кямиевча. - Одного слона убьешь - все стойбище много дней мясо кушай, не кончай. - И вдруг предлагает. - Почки кушать хочешь?
Снова согласно киваю головой, дед лезет за отворот кухлянки, достает завернутые в тряпочку сырые оленьи почки и принимается резать на кругляше, на котором колол кости. Смотрю на облитые жиром почки и на то, как ловко дед справляется со своей работой, и вдруг обращаю внимание, что почка лежит не на камне, а куске кости отрезанном от бивня слона или мамонта куске. Но может быть он из моржового клыка? Хотя нет, для моржа слишком уж толстый.
- Вы и вправду ели слона?
- Нет, слона я не кушал; - рассудительно произносит дед. - Мамонта кушал. Еще маленький когда, вот совсем такой пацан был, много мамонта кушал. Олени от копытки подохли, мы только траву и еще ягоды всякие ели. Потом мамонта возле речки нашли. Две ноги вот такие съели. Нормально.
- А остальное, куда девалось? - живо поинтересовался я.
- Медведь пришел, маленько кушал. После него никому кушать нельзя. Обидится очень. В лабаз залезет, консервы скушает, муку скушает. Там кухлянки, штаны лежат. Он их лапой потрогает вот так, а ты не знаешь. Потом оденешь, а он узнает, и будет гоняться за тобой, пока не отомстит. Даже, если умрешь, из ямы выкопает и выбросит. Если не знаешь, чего медведь трогал, для мертвого лучше другую одежду шить, нож другой делать и все остальное. Мы теперь в лабаз ничего не прячем, сюда везем. Пусть в фактории лежит, а сторож, который Горпани, медведя пугает. Сейчас весна уже, я зимнюю одежду из нашей бригады привез, завтра снова в стойбище лететь буду.
Мимо нас снова прошел олень с отрезанным языком. Дед посмотрел ему вслед и задумчиво протянул: