До Кью-Гарденз было не так уж далеко. Впервые он поехал туда с родителями прохладным, туманным осенним утром; по какой-то забытой причине он был не в духе и вообще не хотел никуда ехать, вообще не хотел иметь дела с родителями (Кори тоже была с ними, непривычно улыбчивая и послушная, будто бы чувствовала его настроение и нарочно показывала, какая она хорошая), но все же он невольно изумился при виде разнообразия деревьев и кустарников, а также величавого изящества "Пагоды", смутно возвышавшейся в туманной дымке. Потом он увидел оранжереи. Они его просто сразили своим ароматом, теплом, тяжеловатой влажностью и буйством необъятной, благоухающей, сказочной флоры: там были растения со всех концов света, одни - как причудливые карикатуры, другие - как пришельцы из ночных кошмаров или с других планет, и все это пышно цвело под серым английским небом. Над головой, за пеленой тумана, с ревом пролетали реактивные самолеты, направляясь - тоже со всех концов света - в аэропорт Хитроу. Чтобы прочитать надписи на табличках, он наклонял голову, но при этом изображал полное равнодушие, чтобы не показать, до какой степени его захватило увиденное и как много это для него значит. Уже тогда он решил, что сюда надо приезжать почаще.
В восемьдесят четвертом году - ему тогда было четырнадцать и на него сыпались приглашения от многочисленных родственников, живущих по всему миру, от Гарбадейла до Штатов и Дальнего Востока, - его спросили, куда он предпочитает отправиться на каникулы, и он ответил, что хочет поехать в Лидкомб и заняться садом.
К концу лета он заново прикипел к этому месту. Сам особняк был, конечно, хорош, но его привлекали угодья, сады, растения - цветы, кустарники, деревья, овощи, разнотравье газонов и лугов - и всякая живность, которая там кормилась.
Тяга к земле - не без ехидства подкалывали школьные приятели - была несколько подозрительна, и он сам в какой-мере с этим соглашался. Но так уж получилось. Вся эта, казалось бы, непритязательная зелень манила его к себе. Так что волею судьбы он, подросток, ловил настоящий кайф на овощных грядках.
- Значит, на резиновом кольце теперь сидим, Олбан? - спросил дядя Джеймс. - Передай-ка горошек.
- Бедненький мой, - наверное, в пятый раз сказала Лия с другого конца стола. На ее лице мелькнула ободряющая улыбка, а голосе звучало сочувствие.
- Ма-а-а-а-а-ам. - Олбан бросил на нее негодующий взгляд. Но Лия только улыбнулась еще заботливее.
Олбан передал миску с горошком дяде Джеймсу, сидевшему во главе стола.
- Вообще-то, не на кольце, а на подушке, дядя, - сообщил он.
Господи, какой стыд. Олбан с ужасом осознавал, как по-детски - не иначе - прозвучало его воззвание к Лии. Вышло даже не просто "мам", а "ма-а-а-а-ам" - протяжно, как у младенца. Он взглянул на Софи, чтобы посмотреть, не ухмыляется ли она, не хихикает ли, но она лишь накладывала себе добавку пюре.
- Бедняга, - высказалась напрямик тетя Клара. - Аккуратней надо с лошадьми.
Клара, дородная, румяная матрона, всегда носила фартук и прикрывала рыжие - иногда рыжие до тревожности - волосы косынкой. Олбан не припоминал, чтобы когда-нибудь видел ее с непокрытой головой.
- Доктор говорит, серьезных повреждений нет, - объявил Энди.
Отец Олбана настоял на том, чтобы присутствовать при осмотре. Это тоже вызвало неловкость, хотя Энди искренне переживал за сына. А доктором оказалась молодая женщина. Невыносимо стыдно.
- То есть продолжению рода ничто не угрожает, так я понимаю? - спросил дядя Джеймс отца Олбана.
Дядя Джеймс был чудаковатым субъектом. В отличие от нормальных фермеров он ходил в вельветовых брюках и жилете поверх рубашки в желтую клеточку, что делало его еще более грузным. У него были густые вьющиеся черные волосы, румяные щеки и солидное брюшко.
Энди только улыбнулся. По сравнению с шурином отец Олбана выглядел еще хоть куда: подтянутая фигура, почти прямые темные волосы с проседью. У него было добродушное лицо с морщинками вокруг глаз, отчего казалось, что он всю жизнь улыбался, но порой - если застать его в одиночестве, когда он сидел, глядя в никуда, - от этих морщинок он, наоборот, выглядел очень грустным, пока не спохватывался, что на него смотрят.
- До свадьбы заживет, правда, золотко? - сказала Лия, улыбаясь Олбану.
Его мачеха была худощавой и бледной, но отличалась веселым нравом, какой ассоциируется с людьми вдвое толще. Свои пышные вьющиеся светлые волосы она сама называла "королевской короной". А еще, как, к величайшему смущению Олбана, заметил один из его школьных приятелей, у нее были обалденные - для ее возраста - сиськи.
- Заживет, - пробормотал он и, склонившись над тарелкой, принялся срезать жир с краев свиной отбивной.
- Надеюсь, Олбан, перед моей девочкой ты не вел себя как Гелдоф? - сказал дядя Джеймс, обильно поливая свою тарелку яблочным соусом.
- Как, простите?
- Не ругался, как этот Гелдоф? Конечно, получив копытом в пах, человек обычно не стесняется в выражениях, это понятно, но все же надеюсь, что ты сумел удержаться от сквернословия в присутствии моей дочери.
- Джеймс, прошу тебя. - Софи со значением вытаращила глаза.
Отец Софи демонстративно повернулся на стуле и посмотрел в сторону двери.
- Еще кто-то пришел? - спросил он, грозно хмурясь. - Кому-то сказали "Джеймс"?
- Папа, пап, отец, папа, - с досадой процедила Софи.
- А! Я тут! - сказал дядя Джеймс, поворачиваясь обратно. - Извини, дочка.
- Будьте спокойны, дядя: я и дышать-то не мог, не то что ругаться, - заверил его Олбан. - Нежный слух вашей дочери не пострадал.
Софи фыркнула. ("Доченька, это еще что? - не удержалась ее мать. - Ты ж не лошадь".)
- Я свободно ругаюсь на трех языках, - с лучезарной улыбкой сказала Софи. - Милая мамочка, дорогой папочка.
Дядя Джеймс качал головой:
- Чудила все-таки этот Гелдоф. Право слово. В какой там он группе-то играл? "Городские кисы"?
- "Крысы", - поправил Олбан.
- Во-во, - согласился дядя Джеймс. - Я ушам своим не поверил, когда он стал прилюдно выражаться. Прямо с экрана.
- Пап, это было месяц назад, - возмутилась Софи. - Ты когда-нибудь успокоишься? Ну ругнулся и ругнулся, однако это помогло: он заставил-таки людей отдать на благое дело "сраные деньги".
На последних двух словах она расширила глаза, понизила голос и неплохо передразнила ирландский акцент. Кори, младшая сестра Олбана, исключительно вредная в свои восемь лет, только пискнула от возмущения. Олбан, невольно рассмеявшись, чуть не подавился отбивной.
- Ну это уж слишком, юная леди, - сказал неожиданно ставший серьезным дядя Джеймс, заливаясь краской и показывая вилкой на Софи. - Мы за обеденным столом.
- Сам-то ты сколько тогда пожертвовал на "Лайв-эйд", папочка? - спросила Софи, и Олбан готов был поклясться, что она захлопала ресницами.
- А вот это, честно сказать, не твоего ума дело, - ответил дядя Джеймс своей дочери и осклабился.
- Ну, - многозначительно протянула Софи, - я лично отдала все, чтобы было скоплено за целый год на поездку в горы.
- То есть угрохала все деньги, которые я тебе дал, чтобы ты поехала кататься на лыжах?
- Не важно, откуда пришли эти деньги, - решительно заявила Софи, - важно, на что они ушли.
- Браво, браво! Надеюсь, эфиопы прислали тебе благодарственную открытку. Теперь, если не возражаешь, я бы хотел вернуться к обеду.
Софи что-то проворчала и уставилась в тарелку.
- Софи, доченька, неужели так и не попробуешь отбивную? - неожиданно спросила тетя Клара.
- Мам, - возмутилась Софи, - я же вегетарианка!
- Знаю, детка. Но это такая вкуснотища.
В ответ Софи только закатила глаза. Она поймала на себе взгляд Олбана, и они обменялись печальными улыбками: мол, родители, что с них взять?..
Все та же незапертая квартира Танго. (Эти люди живут как в американских мыльных операх, где друзья пинком открывают входную дверь. Ха-ха.) Из гостиной доносится голос, который Филдингу незнаком:
- Ты чо? Если скинуть на фиг все шмотки - останешься голяком, а как же?
- Не, ты не въезжаешь, - отвечает голос Танго. - Я что хочу сказать: если у тебя на теле есть татуха, ее ты не скинешь. Вот и получается: раз на тебе что-то есть, ты типа уже не голяком. Усек?
- Усек, что у тебя крыша съехала. Это… О, Якудза, наконец-то! Как жизнь, Як?
Ол говорит:
- Всем привет.