Я поставил на подоконник стакан, подстелив газету, опустил в холодную водопроводную воду кипятильничек. Демонстрируя мощь техники, вода сразу же почти забурлила. Дрожа, я сидел в кресле. Раздался стук. Я впустил соседку. Она обняла меня, и я вздрогнул, почувствовав низом живота колючую треугольную щекотку.
Потом я вдруг заметил, что на стене почему-то сгущаются наши тени. Я обернулся и увидел на подоконнике костер. В центре пламени лежал кипятильничек, расколовший стакан и вывалившийся на газету.
Я поглядел на это пламя, потом на соседку - и выбрал то пламя, что было ближе.
Утром дежурная по новой зашла ко мне - поглядеть, в ту ли сторону я сплю головой.
- Та-ак! - оглядев номер, сказала она.- С вас шестьсот девяносто шесть рублей двадцать копеек!
- Шесть рублей я дам,- потупившись, сказала соседка.
Потом я поглядел на несгоревшие каким-то чудом часы: полдень! Вот тут я испугался! Все рухнуло! Опоздал на жесточайшие, изматывающие тренировки, назначенные на восемь… Теперь, кроме презрения, мне нечего ждать от моих друзей!
Лехи в его комнате, конечно, уже не было. Я помчался в гостиницу к Дзыне. Его в номере не было, но дверь почему-то была открыта. Я вышел на горячий балкон, чтобы посмотреть на подъемник, и увидел прямо под собой, у нагретой солнцем стены потрясающую картину: Дзыня и Леха играли в пинг-понг, лениво перестукиваясь треснувшим шариком. Тут же, на теннисном столе, стояли открытые бутылки с пивом, на газетках лежали вобла и замечательный местный сыр "чанах".
- Куда же ты пропал? - закричали друзья, увидев меня.- Давай сюда!
"Вот это хорошо!" - радостно думал я, сбегая по лестнице.
3. Как я женился
…Я занимался тогда архитектурной акустикой вагонов. В лаборатории Министерства путей сообщения. Лаборатория размещалась в двухэтажном белом доме с балкончиком. Дом стоял прямо среди путей.
В зале первого этажа, сохранившем еще сладковатый запах дыма, помещались наши приборы. На втором этаже была мастерская художника. Каждое утро, часов в девять, когда солнце как раз попадало в наш зал, сверху раздавался скрип костылей и спускался, улыбаясь, художник Костя. Ноги у него отнялись после полиомиелита, еще в детстве. Раньше он работал в артели, выпускающей разные вокзальные сувениры - значки, брелки для ключей, но неожиданно у него обнаружились свои идеи - и теперь он был художник, у него была мастерская, и по его образцам артель уже выпускала ширпотреб.
Костя, улыбаясь, смотрел на нашу работу, потом, переставляя костыли, проходил в туалет, потом, побледневший после умывания, снова поднимался наверх, и вскоре раздавался стук или скрип - Костя ваял очередной свой шедевр.
Помню, однажды надо было отвезти в ремонт тяжелый прибор, и мы попросили у Кости его тележку, переделанную из дрезины.
Как он обрадовался!
- Вот черти! - радостно говорил.- Знают, что у меня есть транспорт! Пользуются, что у меня транспорт есть! - говорил он уже другому, сияя…
Мы вынесли его тележку, установили на ржавые рельсы. Я стоял сзади, придерживая прибор. Трещал моторчик. Светило вечернее солнце. Мы медленно ехали среди желтых одуванчиков…
Иногда ночью я проносился в тяжелом быстром поезде мимо этого дома. Дом был темный, мертвый. Под крышей горела лампа, но все вокруг было безжизненно.
Я привинчивал к столику свою аппаратуру для измерения вибраций, включал магнитофон - шумы и вибрации записывались, чтобы после, в лаборатории, их проанализировать. Подносил к губам микрофон, говорил голосом, охрипшим после молчания: "Третье купе, вагон типа тысяча семьсот семидесятого рижского завода, год выпуска шестьдесят седьмой… Шумы у нижней полки… Запись".
И, поднеся магнитофон к нижней полке, минуту держал его там и, если уставал, неслышно приседал на другую полку.
"Конец! - говорил я.- Внимание. То же купе. Шумы у верхней полки… Запись".
Приподнявшись, я поднимал микрофон к верхней полке, застыв, стоял неподвижно, смотрел на колебания стрелки, иногда - с удивлением.
Я любил работать в темноте, глядя лишь на светящиеся шкалы приборов. Это было прекрасно - не спать одному во всем поезде, идущем через темноту, говорить самому с собой, потом выйти ненадолго в пустой коридор - весь вагон мой, потом вернуться, с тихим скрипом задвинуть дверь.
Иногда я брал с собой Костю: в купе без пассажиров шум и вибрации были чуть другими.
- Вот черт какой! - довольный, говорил Костя, собираясь.- Пользуется, что у меня время есть!
…Однажды я привинтил аппаратуру и пошел в коридор за Костей. С ним стоял какой-то тип, видно, забредший из вагона-ресторана. Глаза его и рот составляли мокрый блестящий круг. Оказавшись в пустом темном вагоне, он несколько ошалел от неожиданности, но все же старался говорить громко, показывая, что этот лунный свет и тишина на него не действуют.
- Костя, пора! - позвал я.
Он вошел в купе, задвинул дверь.
- Вот черт какой! - взволнованно заговорил Костя.- Пристал - ты, говорит, не падай духом, учись… еще, может, человеком станешь… Вот черт какой! - говорил он, тяжело дыша.
- Ну, все, тихо,- сказал я.- Включаю.
На столик наехал свет, рябой от стекол.
Как-то, вернувшись из поездки, на пустынной улице я вдруг услышал женский крик:
- Поймайте его! Пожалуйста, поймайте!
Обернувшись, я увидел бегущую прекрасную девушку, но, кроме меня, никого на улице не было.
Я поглядел вниз и увидел зверька, похожего на крысу.
Быстро нагнувшись, я схватил его двумя пальцами за бока.
Она подбежала ко мне, грудь ее высоко вздымалась.
- Ой, спасибо! - виновато улыбаясь, сказала она.
Зверек мне не понравился (наглая рожа!), девушка - да.
- Ну, давайте уж,- сказал я,- помогу вам его донести.
Я посадил его в шапку, было холодно.
По дороге она расстроенно говорила, что очень его любит (совсем еще школьница, юннатка!), но приходится отдавать его бабушке - занятий в институте так много, возвращаешься иногда совсем ночью…
Хомячок отчаянно рвался, порвал на мне: два пальто драповых, перелицованных, три костюма шевиотовых, шесть пар белья… Потом еще пытался отвалить - в моей шапке! Потом надулся.
Наконец появился дом, где жила ее бабушка. Стукнув дверью, девушка скрылась в высокой парадной.
Я долго стоял в каком-то оцепенении, глядя вверх.
Голове без шапки было холодно.
Дом был весь еще темный, и вдруг высоко в окне у закопченной стены зажглась лампочка, мне показалось, что я слышал щелчок.
…Потом мы очутились вдруг в винном дегустационном подвале "Нектар" - деревянном, горячем, освещенном пламенем… Кроме всего прочего здесь оказалось "Чинзано", а я всегда отличался большим чинзанолюбием.
Но ведущая дегустацию волевая женщина с высокой прической сумела создать крайне суровую обстановку, все время подчеркивая, что дегустация - это не забава.
- Если хотите развлекаться, идите в цирк! - то и дело гордо говорила она.
Лариса сидела рядом, стройно помещаясь на маленьком высоком сиденье, испуганно выполняя все инструкции. И только когда мы поднимались по крутой деревянной лесенке и я сзади тихонько подпер Ларису в плечи, она вдруг выгнулась и быстро потерлась головой о мои руки.
Я остановился. Озноб прошиб нас обоих.
На улице я сразу повел Ларису к себе домой. Она плелась за мной довольно покорно и вдруг уже на лестнице ухватилась за трубу!
Я обнял Ларису за талию, она мягко гнулась под моими руками… Потом выставила ногу, якобы для защиты… Потом осталось одно ощущение ее губ - сухих, чуть сморщенных, как застывшая пенка.
И, едва опомнившись, она снова ухватилась за трубу!
Я уже знал, что у нее есть официальный жених, ее ровесник…
- Ну, не пойдешь?
Закрыв глаза, она замотала головой.
- Ну, ладно.
Оскорбленный в худших своих чувствах, я проводил ее до дома, вернулся и уснул тяжелым сном праведника.
На следующий день я увидал ее из трамвая: она стояла у огня, прижатого к мерзлой земле ржавыми листами, тонкая, гибкая, правой рукой держала за спиной левую. Я стал расталкивать ни в чем не повинных граждан, но трамвай тронулся.
Весь день я был в напряжении, часа в четыре примчался к ней в институт, обегал все аудитории, читалки, лаборатории, но ее почему-то так нигде и не встретил.
Я шел по улице и вдруг увидал ее: она шагала с высоким длинноволосым красавцем и так была схвачена, обнята рукой за плечо, что даже рот ее слегка был стянут вбок!
…Промелькнуло несколько недель. Я абсолютно не забыл Ларису: время действует, когда оно работает, а просто так оно ничего не значит.
Я не звонил ей, но такое было впечатление, что звонил.
Случайно я видел ее на институтском стадионе. Она пробежала четыреста метров и, сбросив шиповки, босыми разгоряченными ступнями шлепала по мокрой холодной траве…
Раз только я позвонил ей - естественно, в час ночи, но она, что удивительно, не рассердилась и даже робко спросила:
- Именно сейчас необходимо встретиться?
- Нет, нет,- сказал я.- Вообще…
- Ах, вообще! - ответила она тихо, робко и, как мне показалось, слегка разочарованно.
Однажды я шел после работы по улицам, внушая себе, что я не знаю, куда я иду.
Было темно, но света еще не зажигали. Отовсюду - из подъездов и подворотен - валили темные толпы. Я свернул за угол и попал на улицу, где жила она.
И тут я увидел, что прямо посреди улицы бежит хомячок, тот самый, опять в чьей-то шапке, и, что меня возмутило, бежит абсолютно уверенно!
Потом я гнался за ним по мраморной лестнице. Он метнулся к двери. Я позвонил. Брякнул замок.