- Познакомьтесь,- говорят,- ваш хирург.
- Федор,- подает он огромную ладонь.
- Привет,- говорю.- Как, много операций делал?
- Пока,- говорит,- только на покойниках.
- Как?!
- Вот так. Все к профессору рвутся, а у меня никто не хочет оперироваться. Так, видно, и не начну.
Сначала мне страшно стало, потом думаю: "Что же это я? Говорю всегда, что молодежь надо продвигать, а сам ей, получается, продвигаться не даю?"
- Все! - говорю.- Делай! Куда мне?
- Да подожди ты,- радостно Федя говорит.- Завтра еще оперироваться, сегодня процедуры будут!
- А-а-а… Жаль!
Переоделся в больничную байковую пижаму, быстро отправился вслед за Федей в палату.
- Здравствуйте,- бодро говорю.
Молчат. Только кто-то стонет в углу, пытаясь для приличия перевести стон как бы в кашель. Вдоль кровати у него с двух сторон вставлены доски, только тонкий нос торчит между досками, как из…
Лег я на свою койку, долго неподвижно лежал, глядя в потолок. Потом появилась мужеподобная сестра, басом говорит:
- Брили живот? Идите брейте! За вас никто этого делать не станет!
В тускло освещенной уборной брил я живот и плакал. Жалко все-таки умирать.
Потом процедуры были. Потом вечер настал. То есть в городе еще, наверно, гуляют вовсю, а здесь тусклый свет, тишина. Сосед на ближней койке храпит, волны от храпа идут по одеялу!
Вдруг зажегся яркий свет, сразу вошли много людей в белых халатах.
- Что?! - Сосед встрепенулся.
- На операцию,- ему говорят.
- Как, прямо сейчас? Можно хоть домой позвонить?
- Нечего звонить, все будет нормально!
Переложили его на длинную каталку, увезли.
Долго я лежал в темноте, смотрел на светящиеся свои часы. Час минул… два… Может, в другую палату после операции его увезли?
Понимаю, что надо выспаться, а не могу. Тянется обрывками не сон, а какой-то бред.
…В глухой темноте и тишине я спускаюсь куда-то по ступенькам, и чей-то знакомый голос на ухо говорит мне, что вот получил новую мастерскую, но света в ней нет и окон тоже.
- Хочешь пощупать последнюю мою работу? - спрашивает он.
Вытянув руки, я начинаю двигаться во тьме, которая оказывается вдруг бескрайней, бесконечной!
- …Сюда иди, сюда…- слышится голос все глуше…
Я проснулся весь в липком поту и вдруг увидел на соседней кровати Дзыню: он лежал прямо в костюме, в ботинках, закинув ладони за голову.
- Вот так! - хвастливо произнес он, повернувшись ко мне.- Говорят, трудно в больницу лечь, коек нет. А мне это раз плюнуть: захотел - лег!
И так же внезапно исчез.
Ну, тип! Я лежал, радостно улыбаясь, хотя понимал, что появление здесь Дзыни мне пригрезилось.
Потом я незаметно уснул и вдруг, резко проснувшись, сел на кровати. Было еще темно, но во дворе уже светилась цепочка окон - путь в операционную.
Я встал, умылся, почистил зубы. Побрился.
Потом, не снимая пижамы, лег на кровать, стал читать найденную в тумбочке растрепанную книжку - почему-то про подводное плавание.
В коридоре вдруг послышалось тихое дребезжание тележки… За мной?.. Мимо. Снова лежал, читая, прислушиваясь к звукам в коридоре… Все! Наверное, уже не придут, наверное, отменили.
И когда все сроки, казалось, минули, неожиданно растворилась стеклянная дверь, появился Федя.
- Пошли?
- Как?.. Прямо так?
- Конечно!
Встал, стал искать в тумбочке амулет, который мама мне дала, не нашел. Ну, ладно! Пригладил только волосы…
Федя, гигант, шагает широко, трудно за ним поспеть!
По галерее подошли к белой двери с надписью "Операционная. Посторонним вход воспрещен". Вошли. Резкий запах лекарств. Свернули в большую комнату. Забрался с табуретки на узкий высокий стол. Сестра тут же невидимыми мне завязками привязала к столу руки и ноги. Я стал сосредоточенно смотреть на висящий под потолком большой блестящий круг со светильниками, и вдруг светильники матово зажглись. Я быстро отвернулся. Потом надо мной повисло лицо Федора, закрытое до глаз марлевой повязкой. Он сожмурил оба глаза, видимо, подмигнул, и опустил перед моим лицом белую занавеску.
Я лежал неподвижно, потом вздрогнул, почувствовав, как в живот воткнули что-то круглое и толстое.
Ввели наркоз.
Потом я понял, что меня разрезают, медленно, с хрустом продлевают разрез все дальше. Федя о чем-то тихо заговорил с сестрой. Я почувствовал, что внутренности мои оттягивают в стороны какими-то крючками - мелкими, острыми, вроде вязальных.
Потом стали нажимать чем-то тонким и твердым, вдавливать что-то внутрь меня.
- Больно? - спросила сестра.
- Нет.
- А почему тогда надуваете живот? Не надувайте, вы не даете нам ничего сделать!
Значит, они ничего еще не сделали!
Снова началось растягивание, потом - вдавливание.
- Больно? - услышал я голос сестры.- Вам нельзя больше добавлять наркоза. Терпите.
Я лежал, глядя в потолок.
- Все! - вдруг сказал я.
Все поплыло, затошнило меня, никак не вздохнуть…
- Что? - появляясь, словно издалека, спросила сестра.
- Что-то не то.
- Дышите! - строго проговорила она.
Потом около моего лица оказались двое в белых шапочках. Один держал в ладони трубку, другой - тампон. Щекотка нашатыря проникла в ноздри.
- Все! - шумно вздыхая, с облегчением сказал я.
Прохладная девушка, оказавшаяся рядом с моей головой, тампоном промокнула мне пот.
Потом началось короткое щелканье - вроде бы ножниц.
Я скосил глаза на стенные часы. Операция продолжалась пятьдесят минут!
Но главное - дверь в операционную так и ходит ходуном, входят и выходят разные люди, скучающе смотрят на меня, обращаются к Феде: "Федя, ты взносы уплатил?!" Или: "Федя, ты скоро освободишься?"
- Э, э! - сказал я.- Друзья! Может, не стоит вам отвлекать хирурга?
Тут я почувствовал колоссальное облегчение.
- Ну, все! Самое страшное позади! - улыбаясь, сказала прохладная девушка.
Потом начались тонкие укольчики, видимо, от иглы - и все в одном и том же месте! Что они там, вышивают, что ли?
Потом я вдруг увидал, как с потолка зигзагами спускается пушинка.
- Э, э! Куда? - Я стал ее сдувать.
- Не надувайтесь же! - уже с отчаянием проговорила сестра.
Я услышал шершавые звуки шнурования.
Потом я увидел огромную белую спину Федора, выходящего из операционной.
- Что? Вспылил? - улыбаясь, спросил я прохладную девушку.
- Все! - ответила она.
К столу подкатили каталку, меня перевалили на нее. Я ощущал блаженство и покой.
Весело крутя головой, я ехал по широкому коридору.
Когда меня привезли в палату, откуда-то снова вдруг появился Федя, помог переложить меня на кровать и быстро удалился.
- Ну как? - поворачиваясь ко мне, спросил сосед.
- Чуде-есно!
Снова появился Федя, уже успокоившийся.
- Ну, ты клиент! - покачал головой.- Ты зачем все время живот надувал?
- Видно, для важности.
- Ну, ничего! Весь кошмар позади. Старик, первая у меня операция!
- Старик, и у меня!
Мать пришла, часа полтора посидела.
Следом Леха. Начал жаловаться на тяжелую свою жизнь:
- …Я говорю ей: "Ты ж знаешь, многих только после смерти признавали!" А она: "Ну, так умри скорей! Не пойму, что тебя удерживает?!"
Леха зарыдал.
Я в таком моем положении должен был его еще и утешать!
- Ничего! - говорю ему.- Все отлично!
Он вдруг начал каракули мои рассматривать, которые я в блокноте чертил, лежа на спине, обливаясь потом.
- Мне бы твою усидчивость! - непонятно буркнул.
…На пятый день Федя долго мял шов, морщился.
- Что? Нехорошо?
- Да. Нехорошо. Инфильтрат. Затвердение шва. Так что извини, если что не так.
- Ничего-о!
Все в палате начали понемногу шевелиться, вставать - и вот по комнате ковыляют белые согнутые фигуры, заново учатся ходить.
На двенадцатый день кто-то украл мою ручку-шестицветку! Замечательно! Всюду жизнь!
И вот - утро, когда я выписался. Рано, часов в пять, только открылись ворота, я уже выскочил. Было тихо, светло. Вдалеке кто-то пнул на ходу ногой - шарканье пустой гуталинной банки по асфальту.
В шесть оказался я возле дома Лехи. Дом, освещенный солнцем, еще спал. Цветы на балконах стояли неподвижно и настороженно. Но Леха, к моему удивлению, бодрствовал.
- Да… жизнь не удалась! - сказал он, когда я, хромая, вошел в залитую солнцем кухню.
- Удала-ась!
Тут выглянула в кухню Дия, сухо кивнула.
- Болен был, значит?
- Ага! - радостно сказал я.
- А почему не сказал?
- Когда? - Я посмотрел на Леху.
Потупившись, он молчал.
- Сам знаешь когда! Когда анализами менялся. Ведь знал!
- Конечно! Часами любовался своей мочой!
Я ушел… А вскоре он на другую работу перевелся.
После этого мы больше почти не общались.
Однажды только пытался прорваться к нему, и то он при этом дома находился, а я в Москве.
Зашел, помню, на Главпочтамт - перевода ждал.
На почте меня всегда почему-то охватывает чувство вины. Вспоминаются все, кому не пишу, и кому не звоню, и кого забыл. Потом вспоминаются те, кто забыл меня, и грусть переходит в жалость - жалость к себе и к своим бывшим знакомым, а потом и ко всем людям, которых когда-нибудь тоже забудут, какими бы замечательными людьми они ни были.