Виктор Дьяков - Целинники стр 7.

Переписка с Яковом вдруг прервалась, когда Виктор служил в Армии. Потому, что и как происходило в поселке Солнечном на рубеже семидесятых и восьмидесятых годов, он уже не знал. Тем неожиданнее стало то, что на их старый адрес в Горбылиху уже в Перестройку пришло письмо с заграничными штемпелями… из Германии, от Якова. Из письма Виктору, к тому времени уже главному агроному колхоза, женившемуся на школьной учительнице и являвшемуся отцом двухгодовалого сына… Так вот, из письма друга детства стало ясно, что семья Шолей, вернее сам Яков, его мать и жена тоже с двухгодовалым сыном перебрались на ПМЖ в ФРГ. Отец Якова не дожил до переезда, скоропостижно скончавшись от инсульта. Немного написал Яков и об отце Виктора. Тот в восьмидесятом году ушел с бригадиров, устроился кладовщиком и на момент когда Шоли уезжали тоже имел проблемы со здоровьем. Переписка возобновилась, Яков хотел встретиться, но повидать друг друга получилось лишь в постсоветское время…

4

Лето 1995 года. В большом селе на перепутье из рейсового автобуса Тверь – Бежецк в череде прочих пассажиров вышел человек лет сорока, если так можно выразиться с нерусской, заграничной "оболочкой", и в то же врем с вполне русской, можно даже сказать советской "начинкой". "Оболочка" – это одежда, шляпа, обувь, чемодан. Все это в глазах российских провинциалов смотрелось по-заграничному качественным, элегантным, удобным, в сравнении в основном с однотипными одеждами местных жителей, особенно соответствующего возраста, среди которых еще нередко встречались мужички в кепках с пуговками. Вообще по "оболочке" вывод напрашивался однозначный – это несомненно западный "перец". Только вот непонятно, как его занесло в этот автобус-пылесос, да и вообще подобные господа обычно сидят в своих, если не в шикарных, то вполне добротных иномарках. Да и не ездят они по столь глухим деревням и селам. Что же касается "начинки", она была явно в противофазе "оболочке", как-то неестественно выглядывая из-за нее: прожженное степными целинным солнцем большие тяжелые кисти рук перевитые крупными венами, обветренное жгучими летними и студеными зимними ветрами, темно коричневого оттенка лицо, шея, которые даже нескольких лет цивилизованной западной жизни не смогли "отбелить". Кривоватые ноги в щегольских штиблетах большого размера ступали по земле чуть косолапо, но так основательно, что сразу становилось ясно – этого лощенного франта с колхозным нутром так просто с ног не собьешь, стоит словно врос в землю. Так на земле мог стоять только крестьянин не в первом поколении.

Едва господин с таким несоответствием внешнего и внутреннего содержания сошел с автобуса, держа в руках большой чемодан с красочными наклейками, к нему, предварительно приглядевшись, пошел мужчина примерно того же возраста, предварительно выйдя из стоявшего на обочине шоссе УАЗика. Мужчина являл собой наглядный пример типичного сельского руководителя: кожаная кепка, куртка-ветровка, брюки, заправленные в добротные резиновые сапоги. Когда он подошел, могло вполне показаться, что если бы не разница в одежде это два совершенно одинаковых человека: оба крепкие, коренастые, одинакового цвета лица, ладони, одинаковая крестьянская поступь.

– Яшка!

– Витька!

Они обнялись, вызывая удивление местных зевак и вышедших из автобуса размять ноги пассажиров, едущих дальше. И в самом деле, ведь сначала судят "по одежке", а одежка у этих обнимающихся мужчин была настолько различна, что вроде бы ничего общего меж ними не могло быть, тем более предпосылок для столь жарких объятий.

– Ух ты, сто лет не ездил на УАЗике, – Яков с улыбкой осматривал транспорт на котором его встречал Виктор.

– Да уж, у нас тут не Европа, на "Мерседесе" далеко не уедешь, – Виктор забросил чемодан друга на заднее сиденье, не переставая вроде бы невзначай его разглядывать.

Они расстались детьми, и сейчас встретившись более чем через четверть века, казалось, должны были вновь узнавать друг друга. Однако неловкости в общении двух бывших одноклассников не возникало ни на минуту – они будто расстались только вчера. Да и как же могло быть иначе, ведь они почти все эти годы поддерживали заочную, эпистолярную связь, и знали друг о друге если и не все, то очень многое.

– Как добрался-то, небось после Германии жуть во все это вновь окунаться, – Виктор сидел за рулем и кивал головой на разбитую грунтовку, которая отходила от шоссе, и по которой им предстояло ехать до села, где теперь жил Виктор Черноусов.

– Добрался? Да в основном нормально. До Шереметьева летел без приключений, оттуда согласно твоим инструкциям доехал до Ленинградского вокзала, сел на электричку до Твери – тоже все нормально. А вот от Твери девяносто километров на автобусе, тут вспомнил я родную Целину, когда в Целиноград ездить приходилось – похожие ощущения. Отвык немножко я от таких дорог Витек, что верно, то верно. К хорошему ведь быстро привыкаешь, – со вздохом ответил Яков.

– То еще не дорога. Чуть погоди, и ты увидишь настоящие среднерусские дороги. Таких и в Казахстане не было. Ты думаешь, отчего это я тебя в сапогах резиновых встречаю? Наверное, подумал специально выпендриваюсь, дескать, вот какие тут у нас директора сельхозкооперативов, и за рулем самолично и одевается как простой работяга? А всё куда проще, если машина завязнет, толкать придется, а ты гость, да еще при таком шикарном прикиде, – Виктор кивнул на лаковые туфли Якова. – Так что придется тебе за руль садиться, а мне в грязь лезть и толкать. Ты как-то писал, что в "Солнечном" тебе приходилось УАЗик водить. Не забыл еще? На "Мерседесе"-то небось все по другому и коробка кнопочная и рулевое?

– Ну, Вить, ты уж обо мне, как о не родном. Я ж в Германии-то всего восемь лет живу, а в Союзе тридцать три прожил, где уж тут забыть. И машину толкнуть я не хуже тебя смогу, мало что ли на Целине натолкался. Разуюсь, штанины заверну… Я ж русский немец, Витя, ну и к тому же как-никак целинник, – негромко засмеялся Яков.

– Да нет Яша, тут штаны не заворачивать, а снимать придется, даже ты не представляешь какие тут у нас дороги. Я ж говорю, на Целине ты таких не видел…

Пятнадцать километров, что ехали от шоссе до села… Действительно ехали по ужасной расползшейся и разбитой грузовиками и тракторами грунтовке. В двух местах от прошедших дождей колею так развезло, что только включенный передний мост и чутье позволили Виктору вырулить без того, чтобы вылезать из машины и толкать.

– Действительно, дороги тут у вас… слышать слышал, но не ожидал, – покачал головой Яков.

– А у вас там, наверное, дороги как игрушечки сверкают. Васька наш, я же тебе писал, в ГДР служил, рассказывал.

– Да, что есть, то есть, – согласился Яков. – Там ни один населенный пункт, хоть большой, хоть маленький, хоть в центре страны, хоть на окраине, все связаны прекрасными асфальтовыми дорогами, – буднично без всякого хвастовства констатировал факт Яков.

– А у нас вон оно… Здесь же самое сердце России, колыбель русского народа… – Виктор в сердцах выматерился и завертел баранку объезжая почти по обочине очередную большую лужу.

– Если бы я не родился и не жил большую часть жизни в Союзе, я бы конечно спросил, почему здесь у вас не строят дороги и куда такая богатая страна девает деньги. Но я не спрошу, я ведь все знаю, – Яков с понимающим сочувствием посмотрел на друга.

– Когда Союз развалился, поверишь, я радовался, думал наконец-то Россия от нахлебников освободилась, от Средней Азии с их многодетными семьями, от Кавказа с их ворами и бандитами и прочих. А сейчас смотрю, четыре года прошло и ничего не изменилось. Разве что когда Союз был, само государство средства на право и налево раскидывало, в космос, за границу, на оборонку, а сейчас ловкие людишки их по своим карманам рассовывают, да еще Чечню эту удумали насильно держать. Хотят уйти и скатертью дорога, пусть валят вслед за грузинами и азерами, насколько спокойнее нам бы стало жить. Нет, силком держат. Сколько же денег и крови русской там зарыли, угробили. Ты помнишь чечен, которые в Казахстане жили. Разве вместе с ними можно? С другими можно, а с этими нельзя. Это ж все знают, а нашему правительству почему-то невдомек, – зло разглагольствовал Виктор.

Ближе к концу пути разговор с "глобального" как-то сам-собой перешел на "частное".

– …Помнишь, я писал тебе, что от оставшихся в Солнечном родственников узнал о смерти твоего отца в восемьдесят девятом году. Выходит и тетя Зина не на долго его пережила. Помню, мои все удивлялись, чего она с Целины-то так рвется. А я ведь все знал. Один раз, когда тебя на улицу звать приходил, через открытое окно слышал, как мать твоя отцу выговаривала: Там мои деды до восьмидесяти-девяноста лет доживали, а здесь я чувствую и до пятидесяти не дотяну. Я тогда подумал, что ваша родина должно быть очень удобное для жизни место. А сейчас гляжу… – Яков замолчал, глядя на ряд плюгавых с заколоченными окнами изб маленькой деревни, через которую они проезжали.

– Неперспективная деревня… можно сказать мертвая, здесь уже никто не живет, – пояснил Виктор. Горбылиха наша, куда ты сначала письма писал, она вот также примерно выглядит. Мама может потому и умерла всего в шестьдесят три года, что еще с восьмидесятых нашу деревню объявили неперспективной и стали расселять. Я тогда уже в центральной усадьбе, в селе жил и к себе ее взял. Вроде всего-то на восемь километров отъехала, и у родного сына жила, а все равно что-то уж не то. В своей избе она хозяйкой была, а здесь, как ни крути, как я женился уже не она, а жена моя хозяйкой стала. Вроде и не ругались они, а чувствовалось, как трудно она это ее второстепенное положение переносила. Как погода хорошая все порывалась из дома по грибы да ягоды в лес уйти. Ребят моих к этому делу с малолетства приучила. Они сейчас уж и сами без леса не могут. Два года как ее нет, а они только и говорят, бабушка так делала, да туда нас водила.