И, по-стариковски шаркая ногами, он вышел в смежную комнату. Там, кряхтя, сел на кровать, разулся и, высоко задрав ноги в желтых носках, завалился на подушки.
- Ладно, мы не гордые, - сказал после паузы Олег. - Будем голые на столе танцевать. Верно, девчата?
- Я еще не наелась, - капризно проговорила Женя.
- Лопай, кто тебе мешает.
Олег встал, прошел в спальню, о чем-то спросил хозяина. "Бу-бу-бу", - отвечал Лутовкин. Вернувшись с магнитофоном "Тоника" и коробкой кассет, Олег сел на пол за диваном и принялся налаживать музыку.
- Что-нибудь старомодненькое, - бормотал он. - Я человек степенный, не люблю скакать без нужды.
Грянула музыка. Это была запись аргентинской пластинки "Танго, сделавшие эпоху". Сама пластинка у Лутовкина тоже имелась, он ее очень берег и держал в запаянном пластиковом конверте.
- Ну, пошли? - сказала Альбина, повернувшись к Севе и жеманно выпуская дым.
Сева покорно поднялся. Оставив сигарету на своей тарелке, Альбина встала и положила обе руки Севе на плечи.
- Сними очки, - приказала она.
Сева помедлил, но очки все-таки снял и аккуратно положил на комод. Женя, подняв голову и по-свекровьи поджав губы, смотрела на них из-за стола.
Танцором Сева был неважнецким - чего, впрочем, и следовало ожидать. Нелепо притопывая правой ногой, левую он волочил по полу, как если бы она у него была деревянная или не сгибалась в колене. Но Альбина чувственно и обещающе улыбалась, словно это сутолочное движение будило в ней самую тайную женскую суть. Еще она гладила Севу по лацканам пиджака, склоняла голову к его плечу (глаза ее при этом были холодны, как лампы дневного света) и время от времени стискивала его ногу своими узкими бедрами - то есть проделывала всё то, что, по ее понятиям, полагалось. Однако Сева смотрел в сторону, вроде бы даже не замечая ее стараний.
Наконец Альбине это наскучило.
- Ну, и чего ты приперся? - спросила она.
- Простите, не понял вопроса, - Сева, мучительно щурясь, повернул к ней лицо.
- Ты вернулся, чтобы молчать?
- А что я должен говорить?
- Брось прикидываться дурачком, - сердито сказала Альбина. - Ну, например, какие у меня дивные глаза, несравненные волосы, губы.
- Но без очков я ничего этого не вижу.
- Все равно, так положено. Иначе у нас с тобой ничего не получится.
- А что, собственно, должно получиться? - спросил Сева.
- Очень даже многое, - игриво сказала Альбина.
Сева промолчал. Он смотрел в сторону спальни. В открытую дверь видно было, как ноги Лутовкина в желтых носках (одна закинута на другую) подергиваются в ритме танца.
- За дружка переживаешь? - прищурясь, спросила Альбина. - Слушай, а может, ты голубой?
Но и эта колкость, действующая, как правило, безотказно, Севу, похоже, не уязвила.
- Ну, зачем же, - коротко ответил он.
Тогда Альбина решила подступиться с другого конца.
- Нет, не голубой, я чувствую, - ласково проговорила она и потерлась щекою о его плечо. - Серенький.
- Как вы сказали? - удивился Сева.
- Я сказала: серенький. Некрасивый, невидный, тихий… Серенький.
Сева принужденно засмеялся.
- Убийственная характеристика. Впрочем, в этом что-то есть.
- Конечно, есть, - сказала Альбина. - Серенький и кисленький. Я таких люблю.
Сева остановился. Без очков глаза у него были старые, с темными морщинистыми веками, и смотрели они так, будто ему было больно. Неожиданно он с досадой сказал:
- Зачем вы всё время говорите дрянные слова?
Этот вопрос застиг Альбину врасплох. Краснеть она не умела, такое у нее было свойство кожи. В тех случаях, когда другие краснеют, у нее лишь светлели глаза.
Мгновенно она прикинула варианты: вспылить? удивиться? обратить в шутку? Остановилась на снисходительной укоризне.
- С тобой по-хорошему, - сказала она, - а у тебя завышенные претензии. Проще надо жить, правильно Олег говорит.
- Проще не хочу, - ответил Сева. - Этак можно вовсе дойти до мычания.
- А ты хоть раз доходил?
Как ни старалась Альбина напустить на себя ласковую укоризну, раздражение прорвалось; она не могла простить Севе ни глупого подарка его, ни своей неудавшейся сказки. Ей нужно было с ним расквитаться, но как? К удивлению своему, она обнаружила, что этого навозника очень трудно достать. Оставалось лишь подавить в себе жажду мщения - и ждать, терпеливо и осторожно ждать.
13
Лутовкин был незлобив и отходчив. Сейчас обида его совершенно прошла, на душе полегчало. Он лежал, рассеянно смотрел в потолок и тихонько насвистывал мелодию "Танго моего квартала". При этом обдумывая, как бы позабавнее обставить свое возвращение в люди. В конце концов, что произошло? А ничего не произошло. Друзья собрались у него в доме, веселятся, танцуют, поочередно расходятся по укромным углам… как говорится, совет да любовь. Может быть, вскочить, гикнуть и выкатиться из спальни колесом? То-то будет потеха. И - всеобщая радость: "Милый Боря, ты снова наш!"
Нет, выкатываться колесом, пожалуй, не стоило. Опытный комик, Лутовкин представлял себе паузу, которая неизбежно наступит после бурного ликования: ну, вернулся Карлсон, и что? Нужно что-то объяснять, мотивировать, рассеивать подозрения, что веселье у него напускное… а тогда оно как раз и становится напускным. Нет, потеха должна быть принципиально иной, ни в коем случае не капитулянтской.
Лутовкин тихо встал, на цыпочках прошел через другую дверь на кухню. Обе пары танцевали, никто не заметил его передвижений. С кухни Лутовкин принес остаток красной краски, из ванной старую простыню. Ухмыляясь себе в бороду, обильно окропил простыню красным, спрятал краску под кровать, накинул на себя ужасную ткань и, запрокинув голову, лег. Какое-то время он издавал горловые хрипы, но потом это ему надоело. Ничего, сами явятся, решил он и притих.
Минут через десять в спальню заглянула Женя. При неярком свете бра она не сразу разглядела тело Лутовкина. Потом ойкнула и схватилась рукой за косяк.
- Олег, - сказала она громким шепотом. - Да Олег же!
Лутовкин ожидал душераздирающего крика, но расчет его оказался неточным. Насмерть перепуганная Женя вовсе не намерена была поднимать шум.
- Олег, ты где?
В туалете забурлила вода. Женя шмыгнула на кухню и что-то громко зашептала. Сколько Лутовкин ни прислушивался, он не мог разобрать ни слова.
- Да ты что? - забубнил Олег. - Да почему домой? Что за спешка?
Сквозь приспущенные ресницы Лутовкин видел, как Олег пытается протиснуться в спальню, а Женя его не пускает. Наконец Олег прорвался, решительно подошел к телу друга, постоял над ним, принюхался и сказал:
- Да, отмучился, страдалец.
И, наклонившись, крепко схватил Лутовкина за бороду.
Лутовкин взревел и вскочил, как подброшенный. Больно было до слёз.
- Паразит! - заорал он. - Стерлядь! Пусти! Убью!
- Живой, - констатировал Олег и разжал пальцы. - Да я ж ничего такого и не хотел… так, прядь волос для медальона…
- Сволочь этакая, - брюзжал Лутовкин, ощупывая свою поруганную бороду. - Половину выдрал, гад!..
- Ха-ха-ха! - серебристо засмеялась Женя.
Лутовкин повернул к ней перекошенное лицо.
- Ну, ты! - рявкнул он. - Дар Валдая забацанный!
Он бушевал бы еще долго, но друзья подсели к нему с двух сторон, уговорили, утешили, как могли. Женя принесла зеркальце и сама расчесала Лутовкину бороду, только тогда он успокоился.
А в общей комнате рыдал аккордеон Анибаля Тройло. Лутовкин гордился тем, что во всей Москве едва ли наберется десяток людей, слышавших это имя.
- Танцуют? - спросил он, кивнув на дверь.
- Нет, на диване сидят, - ответил Олег, - беседуют.
- Эта своего не упустит, - сказала Женя.
Лутовкин взглянул на нее, хотел что-то спросить, но не стал. Он всё ещё сердился на Женю: сорвала такую потеху!..
Однако та же мысль, видимо, пришла в голову и Олегу.
- Не упустит? - с сомнением переспросил он. - Вот уж не предполагал, что в женском мире на Савосю повышенный спрос.
- Ну как же, - сказала Женя. - Такого помучить - одно удовольствие. Альбина свежатинку любит. Чтоб мясо - так с кровью.
- Ты же ее сама сюда привела, - резонно заметил Лутовкин.
- Сама! - возмутилась Женя. - Да ей только свистни, среди ночи, задрав хвост, куда угодно помчится.
- Так не свистела бы!
- А откуда мне было знать, что вы тут мальчика припасли?
- Ну, я на это дело смотрю широко, - солидно сказал Олег. - Все мы, как говорится, не херувимы. И не вижу ничего страшного, если ребята какое-то время попользуются друг другом, расширят, так сказать, кругозор. Колоду надо чаще тасовать. Вон бразильцы - какой красивый народ! А отчего? Да оттого, что хорошо перетасовались.
- Иди ты со своими бразильцами, - сердито сказала Женя. - Сам ты бразильский индюк. Я дело говорю, а он ерунду какую-то бормочет…
- Я, сестричка моя, о друге забочусь, - внушительно возразил Олег. - Тебе, глупой женщине, этого не понять.
- О друге, - передразнила Женя. - Считай, что скисла ваша дружба. Пузырями пошла.
Олег нахмурился.
- Это еще почему?
- А ты подумай, - злорадно сказала Женя.
Наступило молчание. Олег думал, а Лутовкин смотрел, как он думает. Лутовкину, как ни странно, стало обидно за свою Надежду: эх, Сева, Сева, на кого променял! На первую попавшуюся дешевку. Друг семьи называется… Лутовкин попытался представить, как Сева является к ним в гости с Альбиной и они садятся расписывать "кинга" вчетвером. Нет, это было решительно невозможно.