- Неправда. Только ту форму и можно признать идеальной, у которой связь с идеей - нулевая. Тогда она как бы незаметна, не создаёт трения. И в ней тогда может помещаться и свободно жить любая идея.
- Как жить? бесплотно? бесформенно?
- Скажи, пожалуйста, а как ты представляешь себе Бога? в какой форме?
- Ноль сорок шесть… Была или нет?
- Была, видимо.
- Подождём. Ничего не остаётся. Они здесь часто задерживаются.
- Или вообще не ходят.
- Бога? Тут и вопросов нет. В форме человека. Христос.
- Это было давно и очень недолго. После Воскресения нельзя говорить о человеческой форме, потому что в Иисуса Бог воплотился именно затем, чтобы эту косную форму расплавить в нулевую: растворить её в Боге… Вот точно так же действует и город: он гладко, без трения, ложится в любой ландшафт, а после озаряет его изнутри Солнцем… "Конформизм - нонконформизм" вообще непродуктивная оппозиция в данном случае.
- Но тогда здесь что-то непрямое, нечестное… Да, я понимаю: чтобы снять предмет спора, лучше не противоречить и отвлечь внимание куда-нибудь в сторону. Так поступают с упрямыми детьми, но не с оппонентом, которого уважаешь и считаешь себе равным… Конечно, людей легче заставить не ходить по газонам, если проложить дорожки не под прямыми углами, а в их естественных направлениях, но -
- Вон идёт какая-то…
- Это, по-моему, грузовой.
Это и был грузовой. Он медленно подходил к станции и загудел. Он чем-то взволновал меня. Я смотрел и даже позабыл, как мне холодно. Дрожь пропала куда-то. Высокие вагоны, прокатываясь мимо, были темны и безлюдны. Они шли с мертвенной уверенностью. Электровоз впереди загудел снова, и я услышал, как лязгнули тормоза вдоль состава, хотя свет на пути был зелёный. Внезапно я решил, что убегу от них и вернусь в Нару. Решил, - но я не знаю, успел ли я даже об этом подумать. Мимо проплывала площадка между вагонами. Я прыгнул, целясь ухватиться за стояк. Промахнулся. Наверное, я неправильно представлял его скорость. Только удивился, какой неожиданной оказалась громадность удара, - и сразу потерял сознание, отлетев на платформу.
Они уложили меня на скамейку и пытались унять кровь, льющую из головы: прикладывали снег и заматывали Лёшиным шарфом. Потом Лёша куда-то побежал. Очнувшись, я почувствовал себя очень хорошо. Хотя голова болела оглушительно, но странные были лёгкость, и покой, и желание говорить, - впервые, может быть, за последний год.
- А где Лёша?
- Пошёл искать кого-нибудь, - сказал он.
Шарф, которым они обмотали мне голову, пропитался кровью, набряк и, наверное, от него шёл пар. Ухо и вся щека были в горячем и липком. Потом я понял, что боль идёт ещё от левого бедра. Хотел ногой подвигать, но побоялся.
- Видишь, я хотел велнуться в Налу, - сказал я. - Получилось длугое, но по смыслу то же: плимиление с отцом Геолгием тепель не состоится.
- Молчите. - Он быстро ходил мимо меня, сгорбившись и пристукивая ботинками от холода. Его сжал мрак, и он, наверное, ничего не думал. - Молчите! У вас нет ни паспорта, ни прописки, ни работы. Неизвестно, что теперь делать… От ревизоров Бог кое-как спас, - но уж в больницу вас отвезти и чтобы обошлось без милиции - на это надеяться нельзя… Так что всё равно у того же отца Георгия окажетесь. У него есть знакомые врачи - вызовет, что-нибудь придумает… Только б доехать!
- Ни в коем случае! Только в Налу. К Анне Плокофьевне.
- Да вы что! Анна Прокофьевна сама на исходе души… не сегодня - завтра… Может, к Маргарите, если не к отцу Георгию?
Я замолчал.
- Вот и молчите, - пробормотал он и сам замолчал, устыдясь наверное.
Мне стало страшно. Я подумал, что это хорошее самочувствие, внезапно явившееся, сейчас пройдёт, и я опять опустею. Надо действовать. Солнце давно съело во мне все внутренние перегородки и не насытилось. Меня затошнило. Меня и раньше часто тошнило. Я приподнялся и сел на скамейке. Попробовал засмеяться.
Он посмотрел на меня.
- Чему вы смеётесь?
- Надо идти на шоссе. Обязательно. Здесь замёлзнем.
- Разве вы можете идти? - пробормотал он.
- Сейчас. Обязательно. - Я спустил ноги и медленно встал, не отпуская рукой скамейки. На левую ногу нельзя было наступить. Я ступил и удержался. Голова болела так сильно, что я почти ничего не видел от боли.
Ело, всё изгрызло и не насытилось. А было что-нибудь, кроме перегородок? Если было, то теперь, значит, слилось в неразличимую массу, жидкую, пожалуй… Дальше ест. Поэтому мне нельзя здесь оставаться, а то опять станет плохо.
Несколько шагов я сделал в сторону лесенки, ведущей с платформы к путям. Надо было вернуться на ту сторону, и дальше - вбок, в снежную глушь.
- Ну? - сказал я. - Ты идешь или нет?
То он стоял столбом, как бы окаменев, а тут всполохнулся, подскочил ко мне.
- Куда вы? Да вы что! Нельзя! - хотел ухватить меня, но не посмел. - Что мне - бороться с вами?
- Надо идти, быстлей, - повторил я. - Хватит уже здесь быть.
- Да как же… Лёша-то ушёл искать…
- Он никого не найдёт. Он после нас догонит.
Я пошёл ещё по ступенькам. Снова потерял сознание, но снова очнулся. Я знал, что он молится про себя, и спешил отойти подальше. Ладно, что он меня тащил. Впереди совсем было темно. Ветер дул здесь, как и на платформе. Мне показалось, что мы вышли на Боровское шоссе очень быстро, но, наверное, мы ползли часа два, и я позабыл, в какой стороне должна быть Нара. (Потому что мы дважды переходили пути - из-за этого я сбился: я не был уверен, что дважды. И ещё я не знал, на какой обочине сижу: там же, откуда мы приползли, или на противоположной.) Я боялся, что здесь потеряю сознание, и он отвезёт меня к отцу Георгию, как они собирались. Но если мы так быстро дошли, может быть, это не то шоссе? Оно было совершенно тёмное и пустынное, ветер гнал через него волны снега. Я сидел в снегу, неудобно привалясь к столбу какого-то знака.
- Ну, вышли, - сказал я. - Иди тепель поищи Лёшу.
Я думал схитрить, но он не поверил мне и никуда не пошёл. Только ходил недалеко вдоль дороги и назад.
- Я ведь знаю, что тебя делжит в силе, - сказал я. - Думаешь: мне станет худо и я начну исповедоваться. Это одно тебя и воодушевляет, а то б ты уже сключился, точно?
Он остановился возле меня в испуге:
- Что вы выдумываете? Зачем?
- Затем, что видишь, как неожиданно холошо получилось. У тебя не могло быть длугого шанса: ведь ты не священник. Как бы ты спас мою душу?
Он молчал, и я не видел его - от боли, от темноты и от ветра. Меня очень интересовало, что это за знак на столбе, возле которого я сидел боком: я думал, этот знак мне что-нибудь подскажет. Но мне совсем не хотелось его просить посмотреть. Надо было самому как-то взглянуть, чтобы он не заметил.
- Вон идёт Лёша.
На другой стороне вдоль забора двигалось что-то тёмное, различить было нельзя. Он тоже заметил и крикнул громко: "Лёша!" Тёмное пятно не отозвалось, а медленно передвигалось в летящем снегу - или стояло - не понять было… Потом исчезло: на дороге показались фары, и всё по сторонам заглохло в темноте.
Он выскочил на середину, размахивая руками. Машина остановилась перед ним. Послышалась неразборчивая буркотня, потом шофёр вылез.
- Помоги подвезти… Его ударило поездом. Помоги!
- Как это "поездом"?.. Вы откуда??
- Со станции пришли. Помоги!
Подошли ко мне. Шофёр осторожно наклонился, вглядываясь с недоверием и страхом:
- Пацан, что ли?
- Нет, я взлослый. Это у меня такой лост, видишь? Почти каллик… А ты в Налу едешь?
- Куда? Я в Солнцево еду.
- В Солнцево? Вези! Я там лаботал. Очень давно. НПО "Взлёт" знаешь?
- Ну. Длинный такой, серый забор?
- Селый многоугольный забол. А за ним аэлодлом и всякие там секлетные дела…
Стали меня поднимать.
- Ну вы даёте, - бормотал шофёр, - а мне после с милицией мотаться… В скорую надо…
- Не бойся, я не умлу. Здесь близко.
Затащили на заднее сиденье и захлопнули дверь. - "Осторожней, кровью не заляпайте". -
Поехали. Меня сразу стало мутить, пустота внутри поплыла, и боль ещё раздулась, а уж я думал, что больше некуда. Он сидел рядом.
- Слушай, - сказал я. - Если я опять потеляю сознание… Я скажу адлес моего длуга… Женя зовут. Там, в Солнцеве. Мы вместе лаботали. А потом очень долго не виделись… Я пелед ним виноват: он в палтию вступил, стал меня стесняться. Я и сам плохо о нём думал: плезлительно, - когда ещё сам был голдый… А чего плезилать? У всякого свой путь, точно?.. Ведь он пелешёл на плеподавательскую лаботу, а там это обязательное условие… А плеподаватель он - навелняка лучший, чем многие длугие… Видишь: это очень кстати получилось, что к нему… А адлес -…сейчас… ты запомни…
Я зажмурился и ещё напрягся, как мог, посреди боли… И не вспомнил. Всё съело.