Он бегло оглядел комнату. Не комната, а каморка. Вдоль стен - шкафы, выкрашенные белой краской, у которых почти все дверцы вырваны взрывом. Кое-где наружу высовывалось постельное белье, под кожаным диваном в углу валялись медицинские инструменты. У окна стояла убогая черная печурка с трубой, выведенной наружу через разбитое стекло. Рядом с ней лежала кучка щепок для растопки и горка брикетов. Рядом со стенным шкафчиком, набитым медикаментами, висело очень большое черное распятие, а ветка бука, засунутая за него, соскользнула вниз и теперь едва держалась на весу, зажатая между концом креста и стеной.
Он опустился на какой-то ящик и отломил еще кусочек от буханки. Хлеб все еще казался ему необычайно вкусным. Каждый раз, отламывая кусок, он сразу выедал мякоть, потом, ощутив вокруг губ приятное сухое прикосновение к хлебу, вгрызался в глубь куска. Хлеб был такой вкусный!
Внезапно он почувствовал, что за ним наблюдают, и поднял взгляд: в дверях стояла очень высокая монахиня с узким бледным лицом, губы у нее тоже были белые, а огромные глаза холодны и печальны.
Он выдавил:
- Добрый вечер.
В ответ она только кивнула, вошла в комнату, и он увидел, что локтем она прижимала к себе большую черную книгу. Монахиня направилась прямиком к желтой алтарной свече, стоявшей в железном подсвечнике между пробирками на белом столике, и кривыми ножницами сняла с нее нагар. Мигавшее пламя сразу стало маленьким и ярким, а часть комнаты погрузилась в темноту. Потом монахиня подошла к нему и сказала негромко и очень спокойно:
- Пожалуйста, немного подвиньтесь.
И села на ящик рядом с ним.
От ее синей крахмальной рясы исходил отчетливый запах мыла. Она вынула из кармана черный футляр с очками, щелкнула его крышкой и открыла принесенную книгу.
- Комперц, правильно? - опять негромко спросила она.
Он кивнул и проглотил последний кусочек хлеба.
- Ее здесь уже нет, - заметила она тихим голосом. - Ее выписали несколько дней назад, нам нужно было освободить место. Так что всех местных пришлось отправить по домам. Но я посмотрю…
- Вы ее знали? - спокойно спросил он.
- Да, - ответила она и, оторвав глаза от книги, взглянула на него. Ее холодные и печальные глаза заметно потеплели. - Но ведь вы не ее муж? - Она вновь отвернулась и начала перелистывать большие, густо исписанные страницы. - У нее было что-то с желудком, правильно?
- Не знаю.
- Господи, ведь ее муж приезжал сюда всего несколько дней назад. Он фельдфебель, как и вы. - Бросив беглый взгляд на его погоны, она перестала листать книгу, потому что добралась уже до последней страницы. - Вы служили с ним в одной части?
- Да.
- Он еще успел навестить ее и посидеть на ее кровати. Боже мой, мне кажется, прошло так много времени, а ведь это было несколько дней назад. Какое у нас сегодня число?
- Восьмое, - ответил он. - Восьмое мая.
- А мне кажется, это было так давно!
Ее длинный бледный палец теперь продвигался по последней странице книги снизу вверх.
- Комперц, - прочитала она, - Элизабет Комперц, выписана шестого. То есть позавчера.
- Скажите мне, пожалуйста, ее адрес.
- Рубенштрассе, - ответила монахиня. - Рубенштрассе, восемь. - Она встала с ящика, обернулась и сунула книгу под мышку. - А в чем дело, что случилось с ее мужем?
- Он умер.
- Он погиб на фронте?
- Нет, его расстреляли в тылу.
- О Боже! - Она оперлась о столешницу, взглянула на остатки хлеба и тихо выдавила: - Поберегитесь, в городе много патрулей. Они очень суровые.
- Спасибо, - хрипло сказал он.
Она медленно направилась к двери, но опять обернулась, чтобы спросить:
- Вы местный, сумеете сами найти?
- Да, - проронил он.
- Желаю удачи, - откликнулась она и, прежде чем отвернуться, еще раз пробормотала: - О Боже!
- Спасибо, сестричка! - крикнул он ей вслед. - Большое спасибо!
Он отломил себе еще кусок хлеба и опять принялся жевать. Теперь он ел очень медленно, спокойно, и хлеб все еще казался ему необычайно вкусным. Пламя опять выело ямку вокруг фитиля, и тот стал длиннее, а свет свечи более ярким и осветил все углы комнаты. Тут в коридоре послышался шум - легкое шарканье монахини, ушедшей с миской салата, и за ней - нетерпеливые мужские шаги.
Монахиня вошла в комнату в сопровождении доктора, поставила пустую миску и бидон под стол и принялась ковырять кочергой в печке.
- Приятель! - воскликнул доктор. - Война кончилась, мы проиграли, скиньте с себя это барахло, а железяки выбросьте на помойку!
Доктор был совсем еще молодой, лет тридцати пяти, лицо у него было широкое и румяное, но какое-то странно помятое, словно он только что проснулся, долго проспав в неудобной позе. Ганс сразу почуял запах табака и заметил, что доктор держал за спиной дымящуюся сигарету.
- Подарите мне одну сигарету, - попросил он.
- Ого! - воскликнул доктор, но все же вынул из кармана халата пачку, и Ганс увидел, что в ней остались еще две с половиной сигареты. Доктор протянул ему половинку и сказал: - Приятель, глядите в оба, чтобы вас не сцапали.
Потом вынул из-за спины горящую сигарету, и Ганс заметил, что пальцы у него толстые и желтые, а ногти ломкие.
- Спасибо, - выговорил он наконец, - большое вам спасибо.
Доктор достал из какого-то ящика ампулы, сунул нож и ножницы в карман халата и вышел из комнаты. Ганс пошел вслед за ним. Приземистая фигура быстро удалялась по темному коридору в сторону лестницы. Ганс крикнул:
- Подождите секунду, пожалуйста!
Доктор остановился, и, пока оборачивался, Ганс на миг увидел его тупоносый профиль. Догнав доктора, Ганс сказал:
- Я задержу вас на минуту.
Доктор промолчал.
- Мне нужны документы, - сказал Ганс.
- Вы шутите, приятель! - воскликнул доктор.
- Причем настоящие, - добавил Ганс. - Здесь у вас должны быть документы, лучше умершего человека. Постарайтесь, пожалуйста.
- Вы с ума сошли.
- Отнюдь. Просто я не хочу попасть в плен. Я здесь живу, у меня полно дел: нужно кое-кого разыскать. Помогите мне.
Ганс умолк. В темном коридоре он не мог как следует разглядеть лицо доктора, но почувствовал в этом сыром и спертом воздухе совсем близко его горячее дыхание.
В тишине было слышно, как где-то рядом осыпается штукатурка.
- А деньги у вас есть? - наконец прошептал доктор.
- Пока еще нет, но скоро, когда я… Когда я побываю дома.
- Эта вещь стоит дорого.
- Знаю.
Доктор опять умолк, потом выплюнул окурок, и Ганс увидел, как тлеющий огонек ткнулся в стену и рассыпавшиеся искры осветили голую грубую кладку. Потом окурок зашипел и погас в луже. Ганс почувствовал, как сильная рука доктора крепко сжала его плечо, и хриплый голос сказал:
- Подождите здесь, мне сейчас некогда.
Он отпихнул его в сторону, распахнул какую-то дверь, втолкнул Ганса внутрь и быстро удалился.
Ганс оказался в раздевалке. В кромешной тьме он нащупал узкую скамейку, опустился на нее и медленно провел ладонью по слабо пахнувшей деревом обшивке стены. Тут все вроде бы уцелело. Доски были гладкими и приятными на ощупь, но пальцы его вдруг наткнулись на что-то шелковистое - видимо, одежду. Он встал со скамьи, нашел наверху вешалку и снял вещь. Очевидно, то был плащ из мягкого тонкого материала. Ганс нащупал большие роговые пуговицы и свободно свисающий пояс, пряжка которого задела его по ногам. От плаща пахло женщиной - пудрой, хорошим мылом и даже слегка губной помадой. Держа плащ за вешалку, он ощупал его карманы: левый оказался пустым и дырявым - его рука вылезла наружу, в правом зашелестела бумага, и, сунув руку поглубже, он нашел там какой-то плоский и твердый предмет. Вытащив находку, он в темноте вновь повесил плащ на тот же крючок.
Находка оказалась металлическим портсигаром, Ганс нащупал кнопку, и крышка со щелчком открылась. Внутри были сигареты. Он тщательно их пересчитал, осторожно проводя по ним кончиком пальца. Их было пять. Он вынул две, защелкнул крышку и сунул портсигар в карман плаща.
Внезапно он почувствовал страшную усталость, от выкуренной половинки сигареты его потянуло в сон. Сунув обе сигареты в верхний карман кителя - туда же, где лежала бумажка с адресом, - он уселся на пол, прислонился спиной к стене и вытянул ноги, насколько хватило места.
Сонливость как рукой сняло. Сидеть на полу было холодно, и шея закоченела - холод пробирался от ног вверх. Ледяным воздухом тянуло из щели под дверью, и струя эта прямым ходом через позвоночник добиралась до шеи. Он встал и распахнул дверь. Из темноты на него опять пахнуло сыростью и затхлостью, из-за вони от мокрого мусора и запаха застоявшегося дыма дышать было трудно. Ганс закашлялся. Он не знал, который час, помнил только, что доктор обещал вернуться. Монахини, по-видимому, ушли. Дверь в их комнату оказалась запертой, он вернулся в раздевалку, на ощупь нашел женский плащ и надел его. Плащ был ему впору, только рукава оказались коротковаты. Сунув руки в карманы, он нашел в правом кармане носовой платок и заткнул им дыру в левом. Смял шуршащую бумажку. Потом застегнул деревянную пряжку на поясе, захлопнул дверь раздевалки и ощупью поднялся по лестнице.