* * *
И все же моя жена сюда все-таки проникла. Они ввалились, помню, перед вечерней поверкой, вместе с режиссером Аликом Шумским и в сопровождении начальника политотдела погранотряда. Шумные, веселые, видно, в штабе их уже успели угостить на славу. И если появлению режиссера я не особо удивился, то появление Ольги заставило меня попросту остолбенеть. Так и стоял я с открытым от удивления ртом, пока Шумский не хлопнул меня по плечу:
- Старик, можешь нас даже ущипнуть, дабы удостовериться, что мы - не привидения. А твоя благоверная пробуется в нашем фильме на роль жены командира. Хотя я не понимаю, на хрена ей нужен этот эпизод с одной-единственной фразой, - последние слова он прошептал мне на ухо так, чтобы Ольга не слышала.
После ужина мы с Ольгой остались одни. Гостеприимные и деликатные хозяева выделили творческой семье отдельное помещение - "Ленинскую комнату", затащив туда две солдатские койки. Усевшись под плакатами, призывающими к скорейшему построению коммунизма и бдительности при охране границ СССР, мы закурили. Я для чего-то открыл оказавшуюся здесь бутылку шампанского, хотя пить не собирался, да и Ольга, по-моему, тоже. Молчание длилось недолго.
- Игорь, я прекрасно расслышала, что шепнул тебе на ухо Шумский, - как всегда, без всяких прелюдий начала Ольга. - Мне на самом деле и даром не сдался ни ваш фильм, ни этот убогий эпизод с женой-идиоткой, которая пытается запихнуть мужу в карман галифе бутерброды. Я когда пробы смотрела, чуть не уписалась со смеху, такое было впечатление, что она ему на дорожку яйца почесать решила. - Ольга была в своем репертуаре, выражений не выбирала. - Я придумала всю эту историю, чтобы увидеть тебя, иначе на эту гребаную границу попасть не было никакой возможности, а ждать твоего возвращения мне некогда, время поджимает.
- Что-то случилось? - с тревогой спросил я ее.
- Еще не случилось, но случится обязательно. Слушай меня внимательно и, пожалуйста, не перебивай. В этой стране оставаться нельзя. Здесь будущего нет ни у меня, ни у нашего сына (я чисто механически отметил, что меня она в своих рассуждениях не упомянула). Короче. Надо отсюда валить. Я уже все разузнала. Ты - наполовину еврей. Твоя мама - еврейка, а у евреев национальность определяется именно по матери. Ты получишь вызов, сейчас это нетрудно, и мы уедем в Израиль. Советские эмигранты едут либо через Вену, либо через Рим. Там можно запросить американскую визу. Нам не откажут. В крайнем случае, дашь интервью в местной газете, выступишь на радио, расскажешь, как затирают в СССР талантливого артиста-еврея.
- А на кой тебе сдалась та Америка, что ты там забыла?
- У тебя что, в этой жаре совсем мозги расплавились? - возмутилась жена. - В Америке - Голливуд! Ты понимаешь - Голливуд! Я сейчас занимаюсь с репетитором английским языком, по новой системе. Гарантия - через три месяца заговорю словно родилась в Штатах. И я не сомневаюсь, что меня там ждет успех, - она горделиво вздернула подбородок.
- Оля, ну послушай! - взмолился я. - Какой из меня еврей, я даже еврейского языка не знаю, у нас дома, кроме "тухес", никаких еврейских слов я и не слышал. И потом - ты все время говоришь о себе. А я, что я там буду делать, ты подумала? Мне и здесь-то эта роль случайно, только благодаря Шумскому, досталась. Что же будет со мной?
- Ну, как-то, я думаю, все образуется, - уклончиво ответила она, отводя свой взгляд, и уже более решительно добавила: - В конце концов про Америку не зря говорят, что это страна больших возможностей. Не пропадешь и ты. Ладно, давай спать. Э нет, дорогой муженек, - отстранилась она, заметив, как я потянулся к ней. - Заниматься любовью под присмотром членов Политбюро в полном составе - это уже не просто распущенность, а политическое кощунство. Все же мы пока являемся советскими гражданами и должны чтить моральный кодекс строителя коммунизма. Так что - каждый в свою койку. Да, спокойной ночи я тебе не желаю. Подумай как следует над моими словами. Завтра я улетаю.
Я подчинился. Не Ольге - своему желанию. Она, видимо, решила, что не самый подходящий момент раздражать отказом мужчину, в содействии которого нуждаешься. Утром, припудриваясь и морща носик, Оля заявила:
- Жизнь в казарме действует на тебя губительно, ты нарушил акт о ненападении.
- Пакт? - переспросил я, решив, что ослышался.
- Не пакт, а акт, - усмехнулась женщина. - В том смысле, что нападение было, а акта не было. Думай, Юдин, думай. Если ты хочешь меня сохранить, то я жду от тебя решительности. - В этой фразе было столько театрально наигранного и оттого - фальшивого! Но разве об этом я тогда думал?..
* * *
В какую тряпку женщина способна превратить мужчину, может объяснить только другой мужчина. Утром, за завтраком, едва глянув на мою хмурую физиономию, Шумский объяснил мне без обиняков:
- Послушай, Игорек. Ваш брак со Смолиной был ничем иным, как ее капризом. Ведь ты, если не считать твоей клинической лени, состоишь из сплошных добродетелей. Впрочем, даже твоя лень - добродетель, потому что делать гадости тебе тоже лень. Поэтому ты спокоен, как египетская пирамида. Ольке надоели вся эта кутерьма и суета с ее бесконечными нервными ухажерами. Она ведь понимала, что ее ждет блестящее будущее, а чтобы "великой актрисе" не отвлекаться на бытовые мелочи, ей нужен был надежный тыл. Да оставь ты этот кефир, лечи подобное подобным, - и Алик придвинул мне бутылку холодного пива. - Уехала - и черт с ней. А приезжала зачем? Склоняла тебя драпать из Союза?
- А ты откуда…
- Тоже мне, бином Ньютона, - перебил меня режиссер. - Знаешь, как сейчас мужиков-евреев называют - паровоз. В том смысле, что еврейский паровоз едет и русский вагончик за собой везет. Думаешь, я не понял, зачем она так упорно к тебе рвалась? Выброси все это из головы. Я же тебе говорил, нас ждут великие дела. Пока ты здесь в роль вживался, в Москве произошли события, о которых ты и не ведаешь. Мы еще даже не запустились, а репортаж о съемках уже прошел в программе "Время" по Центральному телевидению. Лично Сергей Георгиевич распорядился (Сергей Георгиевич Лапин был председателем Гостелерадио СССР и о его антагонизме к киношникам ходили легенды). Так что кончай переживать. Ты еще своей Оленьке нос утрешь. Ну что, пошли создавать высокое искусство, - нарочито пафосно заключил он и тут же заботливо спросил: - Или еще пивка хлебнешь?
* * *
Работа неожиданно увлекла меня настолько, что я забыл обо всем на свете. Когда съемки по какой-либо причине срывались, я психовал, впадал в депрессию, на площадке снова оживал; игнорируя истерики автора сценария, придумывал целые монологи, сцены, реплики. Тем более что режиссер, и сам не очень довольный сценарием, явно поощрял мое творчество. С сыном в тот период я виделся редко, в Москве бывал наездами, встреч с Ольгой теперь избегал сам, и радовался, что она меня не ищет. Одним словом, все было настолько хорошо, что по теории относительности долго продолжаться не могло.
И гром грянул. Наша картина уже была смонтирована и готова к показу худсовету студии, когда мне позвонил Шумский и каким-то деревянным, неживым голосом потребовал, чтобы я немедленно приехал к нему домой. Сидя на диване, он раскачивался, как еврей во время молитвы, и что-то бурчал себе под нос. Всегда опрятный и даже щеголеватый, был Шумский небрит, в какой-то застиранной ковбойке и старых тренировочных штанах с пузырями на коленях. На столе стояла початая бутылка коньяка. Мое появление вывело его из транса. Обхватив голову руками, он не сказал, а скорее простонал:
- Все пропало. Твоего любимого Куликова выгнали из погранвойск, разжаловали и исключили из партии. В Госкино уже все известно. Мне сказали, что фильм с таким прототипом на экраны выпускать нельзя.
Сраженный этим известием, я рухнул на диван рядом с Аликом, не представляя, как могло такое случиться. Николай, примерный служака, лучший командир лучшей погранзаставы - и разжалован, выгнан, исключен. Немного успокоившись, Шумский рассказал, что на заставе была какаято драка, Куликов избил солдата, кидался на него с ножом. В общем - чудовищная история.
- Я не верю, что Коля мог себе такое позволить. Надо лететь в штаб погранотряда и все выяснить на месте, - брякнул я первое, что мне пришло в голову.
Шумский уставился на меня уже осмысленным трезвым взглядом, потом внезапно расхохотался, расцеловал в обе щеки:
- Какой же ты молодец. Умница! Как я сам до этого не додумался? Конечно, надо лететь и на месте все выяснить. Ты и полетишь, тебя же там теперь каждая собака знает. Конечно, командировку никто не даст. Но у меня есть деньги…