* * *
Утром на крыльцо пришел здоровенный кузнечик и умер: было такое впечатление, что кузнечик по каким-то своим причинам сделал это нарочно. Кузнечик лежал, встопорщившись всеми своими шипами и острыми телесными углами, и, как и вся тутошняя жизнь, походил на механизм, сейчас, впрочем, вышедший из строя. Пока Джулька не увидела, он аккуратно подсунул под тельце яблоневый листик и выбросил все это в буйные заросли у штакетника, мимоходом подумав, что там, наверное, уже целое кладбище крохотных мертвых телец, заложившее основу какой-то новой питательной жизни, копошащейся, влажной и неприятной.
Как они ухитрялись ходить босиком, когда между пальцами продавливается черная жидкая грязь, как избавлялись от живых и мертвых насекомых, мышей и тикающих невидимых домашних тварей?
Джулька вышла на крыльцо, вся в бледных мурашках от утреннего холода, и сонно терла кулачком глаза. Даже не девочка-подросток, кроха, заблудившийся ребенок… Кстати, насчет девочки…
Позвонить Ваньке не получалось, не хотел понапрасну, а может, и не понапрасну пугать Джульку, а Джулька все время терлась рядом. Матрас он развесил на турнике, который, видимо, поставил папа-Заболотный. Матрас за ночь промок еще сильней, надо было занести его в дом все-таки. Ну и вонял бы себе сырыми тряпками, тут все воняет, зато бы уже немного просох к утру, а днем бы он его досушил.
Небо было мутное, сизоватое, но он уже знал, что такая дымка на самом деле предвещает хороший теплый день: в какой-то момент она уплотнится, точно войлок, а потом сваляется комками и разбежится, открыв бледное чистое небо. А когда тепло, в саду пахнет смородиновым листом и полынью, и надо бы, кстати, нарвать полыни и бросить ее под кровать, говорят, насекомые ее не любят. Может, уйдут загадочные ночные пильщики, и он сможет бестревожно спать?
Дождавшись, когда Джулька уйдет в деревянный серый сортир в дальнем углу сада, он присел на крыльцо, как раз на то место, где умер кузнечик, и перезвонил Ваньке-Каину.
- Ну, как бы непонятно, - сказал Ванька, помолчав, - как бы не могут найти. Серега выехал уже.
- Серега?
- Ну, Заболотный.
- А куда выехал?
Крыльцо было мокрым. Еще не высохло с ночи, черт.
- Сюда, - неохотно ответил Ванька. Он подумал, что Ваньке вся эта история неприятна еще и потому, что нарушает образ идеальной деревни, который можно впарить доверчивым покупателям.
- Ванька, - сказал он, - а ты во втором своем доме давно был?
- Позавчера был, - Ванька насторожился, - второй этаж там доделать надо. Пол настелить. А что?
- Знаешь, я, когда шел от тебя… - он замолчал.
- Ну?
Джулька вылезла из сортира и приближалась по дорожке, стараясь увернуться от цепких стеблей пырея, хватавших ее за голые ноги.
- Там, может, кто-то был.
Получалось, он вроде как струсил: не зашел, не проверил.
- Ты определись, - голос у Ваньки стал тоньше, когда он злился, у него всегда голос становился тоньше, - где она, по-твоему, прячется? У меня или у тебя?
- Ванька, - сказал он тоскливо, - я не знаю. Ну как она у нас может на чердаке? Мы ж все время… Слушай, вон, Джулька идет. Давай, что ли, я выйду навстречу? И мы вместе посмотрим?
- Зачем?
- Ну, не знаю. На всякий случай.
Он слышал, как Ванька вздохнул с какой-то обреченной покорностью,
- Прям с утра, что ли?
- А когда?
- Что там? - Джулька подставила ладошки под пимпочку умывальника. Смешной умывальник. Старый. Наверное, еще до Заболотных тут был, а они так и не повесили новый.
- Ванька просит… помочь ему там… с ремонтом. Немножко.
- А! - Джулька вытерла руки мокрым полотенцем, висевшим на гвоздике, и тут же затрясла пальцами, потому что в полотенце запутался крупный комар, карамора, - я с тобой, да-а?
- Нет, - он сурово покачал головой, - это для больших мужчин. Это мачистское шовинистское дело. А ты, Джулька, диссертацию свою совсем не пишешь, это плохо.
Сперва сидела за своим лэптопом, азартно тюкала, потом опять же охладела, оказалось, что архивы, которые ей нужны, не оцифрованы, нужно в Ленинку, или куда там еще, в ИМЛИ, что ли, она еще пыталась что-то писать, но он видел, как ускользает, расплывается ее азарт.
- Наверное, да, - худенькие плечи поднялись, опустились, - наверное, я буду сейчас писать диссертацию.
- Только знаешь что, - сказал он, - ты вот что… пока я не приду, посиди дома, ладно? Не ходи никуда.
- Почему-у?
- Ну, так. Для меня, ладно?
А чего, собственно, я боюсь, думал он, пока Ванька-Каин возился с ключами на чистеньком белом крыльце? Маленькой девочки? Или наоборот, за маленькую девочку? Но ведь девочка свихнулась, вроде, и чего ждать от нее, непонятно.
- Псих ненормальный, - ворчал Ванька, открывая двери, - примерещилось ему.
А в гостевом Ванькином доме пахло стружкой, свежим деревом. И никакой сырости, никаких старых обоев, рукомойников, помойных ведер - все крепкое, чистое. И евроокна. Надо же, евроокна.
- Кулак ты, Ванька, - сказал он горько.
И биотуалет, наверное…
- Руки надо иметь, - Ванька охлопал стену как охлопывают добрую лошадь, - и голову на плечах. Пол сделаю на втором этаже, сюда переберемся. А тот потихоньку ремонтировать начну.
Он вдохнул чистый, прекрасный запах стружки.
- Ванька, сколько на самом деле стоил мой дом?
Ванька смотрел на него, сузив черные, и без того узкие глаза. Было и правда в нем что-то разбойничье, диковатое…
- Ты сказал мне, что оформлять будем на пятьдесят, а остальные сто они просили налом, без оформления, чтобы налог меньше. Сколько на самом деле ты им отдал?
Ванька молчал, только выдвинул почему-то челюсть.
- Потому что ты лох, - сказал Ванька с неожиданной, испугавшей его злобой, - грех лоха не надуть. Приехал, дезодорантом воняешь, американ бой, мы тут в дерьме, а он весь в белом… утю-тю… уси-пуси…
- Ты ж мне, вроде, друг.
- Откуда теперь друзья? Нет теперь друзей. Где ты был, пока за мной рэкетиры бегали с утюгом наперевес?
Новый Ванька испугал его. Он был совсем чужой, незнакомый Ванька. Чужая полупустая деревня с чужими, незнакомыми людьми, посреди чужой незнакомой земли. И они с Джулькой. И деваться некуда.
- Как же мы теперь с тобой? - растерянно сказал он, - как же мы будем?
- А вот так и будем, - Ванька отряхнул руки, словно избавляясь от чего-то ненужного, раздражающего.
- Знаешь, Ванька, мы наверное уедем отсюда, - сказал он и сам обрадовался, что наконец-то эта простая мысль пришла в голову.
- Ну и вали, - сказал Ванька равнодушно, - дом продавай и вали. Или не продавай. Как знаешь.
- Но… ты не поможешь?
- Нет.
- Думаешь, хорошо устроился? - он услышал свой собственный голос, и голос этот был чужим, - а ведь не получится, Ванька. Ригель взорвется. Он сбросит огненную оболочку, и она будет расширяться и расширяться. И охватит полнеба. Ригель сожжет нас всех. Думаешь, тут, в лесах от него можно укрыться? От язвящего пламени его, от жара, дующего в лицо, от белого его, голубого, синего света…
- Псих, - брезгливо сказал Ванька. - Псих, слюня. Всегда был таким. Пшел отсюда.
И чуть толкнул его ладонью в грудь, не сильно, но он почему-то не удержался, пошатнулся и почти вывалился на крыльцо.
Ванька вышел следом и теперь, стоя к нему спиной, деловито запирал дом.
- Ванька, - он прочистил горло, - что это?
- Ну, шерсть, - сказал Ванька, лязгнув напоследок засовом.
- Откуда?
- Ну, зацепилась. Собака пробежала, и зацепилась.
Потом, сообразив, что тут нет собак, добавил:
- Или лиса.
- На такой высоте?
Клочок шерсти, зацепившийся за оконную раму (он потом разглядел еще один, чуть ниже, словно бы кто-то терся об угол дома, а потом заглянул в окно) был темно-бурым и довольно длинным; словно бы пучок водорослей… почему водорослей? Причем тут водоросли?
- Медведи здесь водятся, - с некоторой даже гордостью сказал Ванька. Стычка в доме словно бы позабылась, и он был деловит и дружелюбен.
Под окном пышно рос бурьян.
На дорожке вроде бы остались вмятины, но они с Ванькой и сами тут ходили. На пыльных тропинках… далеких планет… останутся наши следы. Хорошо, что я сказал Джульке сидеть дома.
Можно, например, попроситься к тете Тане. Тетя Таня зануда, и Джулька ей не понравится. И она - Джульке. Она же не народ, а просто старая противная тетка.
Ничего. Стерпится - слюбится. А потом как-нибудь устроимся. Почему я с самого начала не подумал? Ванька уболтал? Гипноз какой-то, ей-богу.
Джульке сначала тут нравилось. А теперь и непонятно.
- Ну я пошел, - Ваньке надоело стоять на одном месте, он вообще не отличался терпением, - ты это… заходи как-нибудь. Если что.
- Если что, - согласился он.