Голос за кадром
Я знавал пробуждения более приятные. Когда тем утром в конце января я пришел в сознание, какой-то человек, наклонившись надо мной, зашивал иголкой с ниткой мое правое веко, подобно тому, как штопают носки. Меня охватил безотчетный страх. А что, если в своем порыве офтальмолог зашьет мне и левый глаз - мою единственную связь с внешним миром, единственный люк моей камеры, отверстие в моем "скафандре"?
К счастью, во мрак меня не погрузили. Он тщательно уложил свои маленькие инструменты в жестяную коробку с ватой и тоном прокурора, который требует заслуженного наказания для рецидивиста, обронил всего лишь одно слово: "Полгода". С помощью здорового глаза я посылал бесчисленные вопросительные сигналы, но если этот старик проводил свои дни, пристально вглядываясь в зрачок другого человека, то, судя по всему, читать взгляды он не умел. Это был прототип доктора "Мне-нет-дела", высокомерного, резкого, полного спеси, который повелительно вызывает пациентов к себе на консультацию к восьми часам, сам является в девять и уходит в пять минут десятого, посвятив каждому сорок пять секунд своего драгоценного времени. Внешне он был похож на Максвелла Смарта: большая круглая голова на коротеньком неуклюжем туловище. Малоречивый и с обычными-то больными, он просто бежал от призраков вроде меня, не тратя лишних слов, чтобы дать хоть какое-то объяснение. В конце концов мне удалось узнать, почему он зашил мой глаз на полгода: веко перестало закрываться, и мне грозило изъязвление роговицы.
По прошествии нескольких недель я подумал, а не использует ли госпиталь столь отталкивающего типа, чтобы обнаружить скрытое недоверие, которое медицинский персонал вызывает у долгосрочных пациентов. Это своего рода козел отпущения. Если он уйдет - о чем уже поговаривают, - какую мишень смогу я отыскать для своих насмешек? Меня лишат невинного удовольствия на его вечный вопрос: "У вас двоится в глазах?" - мысленно отвечать: "Да, вместо одного дурака я вижу двоих".
Точно так же, как дышать, мне необходимо испытывать волнение, любить и восхищаться. Письмо друга, картина Бальтюса на открытке, страница Сен-Симона придают смысл бегущему времени. Но дабы оставаться настороже и не погрязнуть в вялом безразличии и смирении, я сохраняю определенную меру ярости и ненависти: не слишком много и не слишком мало - как скороварка, имеющая предохранительный клапан, чтобы выпускать пар и не взрываться.
Так-так, скороварка… Хорошее название для театральной пьесы, которую, возможно, я когда-нибудь напишу на основе собственного опыта. Я подумывал также назвать ее "Глаз" и, конечно, "Скафандр". Интрига и декорации вам уже известны. Госпитальная палата, где месье Д., зрелого возраста, отец семейства, учится жить с locked-in syndrome, осложнением после серьезного сердечно-сосудистого нарушения. Пьеса рассказывает о приключениях месье Л. в медицинском мире и развитии его отношений с женой, детьми, друзьями и компаньонами в крупном рекламном агентстве, одним из основателей которого он является. Амбициозный и, пожалуй, циничный, не знавший до сих пор неудач, месье Л. привыкает к невзгодам, видит, как рушится надежность, которой он был окружен, и обнаруживает, что плохо знает своих близких. Следить за этой медленной переменой будет весьма удобно благодаря голосу за кадром, воспроизводящему внутренний монолог месье Л. во всех ситуациях. Остается лишь написать пьесу. У меня уже есть последняя сцена. Сцена погружена в полумрак, и только кровать, стоящую посередине, окружает сияние. Ночь, все спят. Внезапно месье Л., неподвижный с того момента, когда впервые поднялся занавес, отбрасывает простыни и одеяло, соскакивает с постели и проходит по сцене в нереальном свете. Затем свет гаснет, и в последний раз слышится голос, читающий внутренний монолог месье Д.: "Черт, да это был только сон".
Удачный день
Этим утром, едва рассвело, словно злой рок обрушился на палату 119. Вот уже с полчаса аварийный сигнал аппарата, который регулирует мое питание, звонит в пустоту. Я не знаю ничего более глупого и удручающего, чем это назойливое "бип-бип", терзающее мозг. К тому же от испарины отклеился пластырь, закрывающий мое правое веко, и слипшиеся ресницы мучительно щекочут мне глаз. В довершение всего выскочил мочевой катетер. Меня совсем затопило. В ожидании помощи я напеваю себе старый припев Анри Сальвадора: "Приходи, беби, все это пустяки". Впрочем, вот и медсестра. Машинально она включает телевизор. Время рекламы. "3617 Миллиард" - сервер телеинформационной сети "Минитель" - предлагает ответить на вопрос: "Вы готовы заработать целое состояние?"
След Змея
Когда кто-нибудь в шутку спрашивает меня, не собираюсь ли я совершить паломничество в Лурд, я отвечаю, что уже совершил его. Было это в конце 70-х годов. Жозефина и я, чтобы поддержать наши довольно сложные отношения, попытались предпринять совместную увеселительную прогулку - одно из тех путешествий, во время которых раздоры случаются чуть не каждую минуту. Чтобы выезжать утром, не зная, где придется спать вечером, и не ведая, каким путем удастся достичь этого неизвестного места, надо либо быть весьма дипломатичным, либо отличаться крайней неискренностью. Жозефина, как и я, относилась ко второй категории, и на целую неделю ее старенький бледно-голубой автомобиль с откидным верхом стал местом постоянных семейных споров. От Эксле-Терм, где я едва успел пройти стажировку по длительным прогулкам, посвященную чему угодно, но только не спорту, до Шамбр-д’Амур, маленького пляжа на баскском побережье, где у дяди Жозефины была вилла, мы проделали бурный и прекрасный путь по Пиренеям, оставив за собой след нескончаемых утверждений: "Я этого никогда не говорил!" (или "не говорила").
Основным мотивом нашего сердечного разлада был толстый том в шестьсот или семьсот страниц в черно-красной обложке, на которой выделялся броский заголовок: "След Змея". В книге рассказывалось о приключениях Шарля Собража, своего рода гуру с большой дороги, который очаровывал и грабил западных путешественников где-то возле Бомбея или Катманду. История этого "змея" франко-индийского происхождения была подлинной. Кроме этого, я был бы не способен сообщить никаких подробностей, но зато я отчетливо помню о той власти, какую Шарль Сображ возымел надо мной. Если после Андорры я еще соглашался отрывать глаза от книги, чтобы полюбоваться пейзажем, то, добравшись до Пик-дю-Миди, решительно отказался выйти из машины и прогуляться до обсерватории. Правда, в тот день гору окутывал густой желтоватый туман, что ограничивало видимость и уменьшало привлекательность экскурсии. Тем не менее Жозефина бросила меня в машине и отправилась на два часа дуться на меня в облаках. Может, ей хотелось избавить меня от колдовских чар и потому она непременно стремилась попасть в Лурд? А так как я никогда не бывал в этой всемирной столице чудес, то, не дрогнув, согласился. Во всяком случае, в моем распаленном от чтения сознании Шарля Собража я путал с Берандеттой Субиру, а воды Адура мешал сводами Ганга.
На следующий день, преодолев перевал Тур де Франс, подъем на который даже в машине показался мне изнурительным, мы въехали в Лурд при удушающей жаре. Жозефина вела машину, я сидел рядом с ней, а помятый "След Змея" возлежал на заднем сиденье. С самого утра я не осмеливался притронуться к нему, так как Жозефина решила, что мое пристрастие к этому экзотическому повествованию выдавало во мне отсутствие интереса к ней самой. Мы приехали в самый разгар сезона паломничества, и гостиницы были переполнены. Однако, несмотря ни на что, я систематически прочесывал гостиницы, хотя в ответ мне только пожимали плечами или говорили: "Мы очень-очень сожалеем", и тон этих слов зависел от ранга заведения.
От пота моя рубашка прилипала к пояснице, а главное, угроза новой ссоры опять нависала над нашим экипажем, когда привратник гостиницы "Англетер", "Испания", "Балканы" или еще какой-то заявил мне назидательным тоном нотариуса, который сообщает наследникам о неожиданной кончине некоего американского дядюшки: "Да, имеется номер". Я воздержался от слов: "Это чудо!", поскольку инстинктивно почувствовал, что здесь такими вещами не шутят. Лифт оказался чересчур большим, вполне подходящим для носилок, и через десять минут, принимая душ, я понял, что наша ванная комната действительно была оборудована для инвалидов.
Пока Жозефина в свою очередь предавалась омовениям, я в одном полотенце кинулся к несравненному оазису всех страдающих от жажды минибару. Для начала я разом выпил полбутылки минеральной воды. О, бутылка, я всегда буду ощущать твое стеклянное горлышко на своих пересохших губах. Затем приготовил бокал шампанского для Жозефины и джин с тоником для себя. Выполнив свои барменские обязанности, я украдкой начал стратегический отход к приключениям Шарля Собража, однако вместо предполагаемого умиротворяющего действия шампанское вновь придало небывалую силу туристическим устремлениям Жозефины. "Я хочу увидеть Пресвятую Деву", - заявила она, прыгнув обеими ногами вперед, подобно католическому писателю Франсуа Мориаку на знаменитой фотографии.