- Вот, возьмите… - вышла к ней с ключами Татьяна Алексеевна. Вот этот, большой, от нижнего замка, а этот – от верхнего… И еще вот деньги – Лиза сказала вам отдать. Может, вам помочь с поминками? Народу много придет - мы Ивана Ильича все очень любили…
- Да, конечно, спасибо вам… А Лиза меня просила еще к какому–то художнику зайти, я имя забыла… Трифон, кажется…
- А! Так это к Антоше Трифонову – у него мастерская на девятом этаже! Как подниметесь – сразу его дверь и увидите, она яркая такая… Так я завтра приду, помогу вам с готовкой?
- Да, спасибо. Приходите в любое время – дочка дома будет, а я с утра в церковь поеду, сорокоуст закажу…
Оставив Ольку в квартире, Ксюша, не раздеваясь, поднялась на девятый этаж. Нужная ей дверь и в самом деле оказалась приметной, выкрашенной в ярко–оранжевый цвет – аж зажмуриться захотелось! Она долго давила на кнопку звонка, прислушиваясь к его переливчатым соловьиным трелям, и уж совсем было собралась уходить, решив, что хозяин яркой двери где–то гуляет, как вдруг она неожиданно распахнулась, явив ей веснушчатое, как кукушечье яйцо, молодое мужское лицо с весело прищуренными, сияющими медовой желтизной глазами и длинными рыжими кудрями до плеч. "Ой! Рыжий какой! - подумала Ксюша, оторопело разглядывая мужчину и отступая на шаг от двери. – И в самом деле Трифон – это имя ему больше подходит, чем Антон…"
- Вы ко мне, добрая моя самаритянка? – улыбнулся он широко и приветливо, откинув со лба скрученные рыжие пружинки. – Какие вести принесли, хорошие или злые?
- Скорее хорошие, наверное… - смущенно разулыбалась ему в ответ Ксюша. – Я к вам от Лизы…
- Да? – обрадовался искренне рыжий Трифон. – И что же мне передала Лизавета? Поцелуй да три привета?
- Нет… Я не знаю про поцелуй… - окончательно смутилась Ксюша. – Она сказала, что картины ваши пристроила… И чтоб вы ей перезвонили срочно, она сама все расскажет…
- О! Так замечательные же вести, добрая самаритянка! А вы подруга Лизкина, что ли? Чего–то не припомню…
- Нет, я не подруга… Я просто буду жить в их квартире – меня Лиза попросила.
- Понятно… А зовут вас как?
- Ксюша… Ксения, то есть…
- А меня – Антон Трифонов, или Трифон – так проще и привычнее!
- Да, я тоже так подумала…
- Ну что ж, Ксюша–Ксения, проходите – чаем напою за хорошие новости! – отступил он вглубь квартиры.
- Ой, что вы, спасибо, не надо… Тороплюсь я… А вы завтра к нам приходите – поминать будем Ивана Ильича, Лизиного отца! Придете?
- Приду, приду, конечно! Интересный был мужик Лизаветин отец, как же…
Выходя утром из церкви и обернувшись, чтобы еще раз перекреститься, Ксюша вспомнила вдруг о Вите, и больно сжалось от досады сердце. " Я и попрощаться даже не зашла, когда мы уходили с Олькой, - упрекнула она себя. – И не то что бы забыла – не захотела просто! А он ведь наверняка ждал… И кто теперь его в церковь повезет, интересно? И книги из библиотеки принесет? Сбежала, получается, и забыла – с глаз долой, из сердца вон? Ну да, так и получается, если уж честно самой себе признаться! Выходит, жестокая и равнодушная я? Или просто жить хочу? Прости меня, Господи…"
Еще раз перекрестившись и поклонившись низко и, увидев неуклюже выползающий тупым рылом из–за поворота автобус, бросилась бегом на остановку – вот повезло, долго ждать не придется… Времени–то в обрез – надо к двум часам обед поминальный приготовить! И суп куриный с домашней лапшой, и пирог, и мясо… Лиза на поминки щедро денег оставила, они вчера с Олькой их все на продукты и истратили! Иван Ильич ею доволен был бы, наверное…
Олька уже вовсю хозяйничала на кухне - чистила картошку над ведром, громко подпевая певцу и певице, страстно вопящим из стоящего на холодильнике телевизора: Чумачечая весна, чумачечая…Чумачечея весна пришла… "
- Ольк, что это за песня у них такая? – рассмеялась Ксюша, повязывая фартук и резко убавляя звук. – Стихов хороших мало, что ли? И вообще – почему они нормальные слова коверкать вздумали? Еще и по телевизору поют…
- Ой, мам, да нормальная песня! Чего понимаешь–то? А что неправильно слова произносят, так это фишка такая… Тебе не понять, в общем. Ты в возрасте уже, кайф не словишь…
- Я?! Я в возрасте? – оторопело уставилась на нее Ксюша. – Мне и тридцати трех еще не исполнилось, ты что…
- А ты давно на себя в зеркало смотрела? Ходишь как чучело! Встала утром, умылась, волосы в хвостик забрала – и вперед! И что толку от твоей молодости? Говорю тебе, говорю…
- А что ты предлагаешь?
- Ну, я не знаю… Ухаживай как–то за собой! В парикмахерскую сходи, юбку себе купи, туфли…
- А жить мы с тобой на что будем?
- Да проживем! На макаронах посидим, подумаешь! Главного рэкетира на твою зарплату мы устранили, так что давай, действуй…
- Ты думаешь, из меня что–то еще получится?
- А то! Ты ж не косая–кривая, неухоженная просто…
- Ладно, Ольк, я попробую. А ты давай, картошку пошустрее чисти! Скоро люди приходить начнут, а у нас с тобой тут конь не валялся…
Народу на поминки и правда собралось много. Пришли соседи, несколько семейных пар, какие–то бравые старички в военной форме – с трудом расселись за большим столом в гостиной. Ксюша с Олькой как оглашенные бегали из кухни в комнату, доносили недостающие приборы, крутились растерянно, не зная толком, где и что взять – спасибо, Татьяна Алексеевна подсказывала тихонько и дружелюбно, а то бы растерялись окончательно! И смешной художник Трифон тоже спустился из мастерской, сидел скромненько с завязанными на затылке в яркий рыжий хвостик волосами, следил медовыми глазами за Олькой, усмехался по–доброму.
- А дочка у тебя просто прелесть, Ксения! – услышала она за спиной его голос, когда мыла на кухне посуду. – Можно я тут покурю немного? Я осторожно, в форточку…
- Да курите, курите, что вы! – обернулась от мойки Ксюша. – Я сигаретный дым нормально переношу, даже сама недавно курить пробовала!
- Давай–ка на "ты", Ксения! Не люблю я, когда выкают!
- Хорошо, как скажете… Ой, то есть, как скажешь…
- Лиза сказала, чтобы я помог тебе. Я ведь ей звонил вчера… Не возражаешь?
- Помог? В чем помог? - насторожилась Ксюша.
- Да бог его знает… И сам не понял! Посмотри, говорит, пообщайся, помоги…
Влетевшая на кухню с охапкой грязной посуды Олька, прищурив глаз, критически уставилась на улыбающегося Трифона и тут же, свалив посуду в мойку, поставила перед его носом горку вымытых мокрых тарелок, скомандовала решительно:Посмотри, говорит, пообщайся, помоги…юша.
- Вытирайте! Сейчас чистое полотенце дам! Чего зря сидеть? Улыбается еще, главное…
- Ну что за прелесть девчонка! - расхохотался Трифон вслед вылетевшей пулей с кухни Ольке. - Прям простота первозданная, циничная и святая…Сама на холст просится!
- А что в этом хорошего? – обернулась к нему от мойки Ксюша. – Простота – она, говорят, хуже воровства…
- Э, нет, дорогая Ксения, тут я с тобой таки не согласен! Про воровство – это завистники выдумали, которые эту самую простоту давно уже растеряли! Те, которые простоту спокойствия, простоту безмятежности, своеобразную поэзию простоты заменили денежной лихорадкой, низменными целями да пошлыми желаниями! Вот и спят теперь сном, который не освежает, а когда не спят, только и делают, что трясутся над придуманными сложностями! А подоплека у сложностей одна – умри, но дотянись до материального совершенства. Многие, действительно, умирают… Вот и выходит - дорогая получается подоплека. Свергли бога и возвели на его престол серебреник…
- Интересно рассуждаешь… Только Олька–то как раз изо всех сил к серебренику и стремится! Замуж за богатого хочет выйти. Цель–мечта у нее такая, представляешь? Только так, и никак иначе…
- Иди ты! – рассмеялся Трифон. - Ну что ж, и это ей в плюс…Зато не лицемерит, как другие! Что на уме, то и на языке… Лишний раз убеждаюсь, на нее глядя - слаще простоты нет ничего на свете…
Вбежавшая на кухню Олька бросила на стол чистое льняное полотенце, выразительно перевела выпученные, из без того огромные глаза с горки мокрых тарелок на Трифона, застыла на секунду.
- Оль, а ты хочешь со мной поработать? – спросил вдруг он, послушно разворачивая полотенце и принимаясь протирать первую тарелку.
- Да? А что надо делать? – моментально оживилась Олька.
- Да ничего особенного! Натурщицей посидеть, дурака повалять…
- Это что, голой, что ли? – прищурилась она подозрительно. – А платить сколько будете? Если много, то я еще подумаю! А если мало – то уж извините…
- Да сговоримся, я думаю! – снова с удовольствием рассмеялся Трифон. – Не обижу, не бойся…