Поезд тронулся. Трубников сидел нахохлившись и украдкой поглядывал на попутчицу: особых изменений не наблюдалось. Он сам не знал, что его так пленяло в ее лице, - слава Богу, почти никто из друзей не разделял этого восторга; приятно все-таки, что разным людям нравятся разные женщины, это как у растений цветение в разные сроки, которое он помнил из курса ботаники. Какое-то в ней было веселье, готовность к внезапному озорству - сейчас, конечно, поутихшая, загнанная внутрь. Раньше она вспыхивала от первой спички, от любой шутки - вообще легко загоралась, страшно переплачивала людям, восхищалась посредственностями, о любом фильме, в котором померещилось что-то свое, рассказывала взахлеб, приписывая авторам то, чего у них и в мыслях не было; бесценная для адвоката способность искренне верить в чужую святость! Первое громкое дело было у нее как раз с шахидкой-неудачницей, которая передумала взрываться, когда увидела в витрине розовую кофточку и захотела такую же; у нее, вишь ты, никогда не было розовой кофточки. Присяжных это не тронуло, закатали голубушку на всю десятку, не такое было время, чтоб жалеть чурок, да еще и начиненных динамитом; Вера бегала во все газеты, рассказывала, какая удивительная девочка, как рисует, какие пишет стихи! Стихи были впечатляющие, нет спору: "Хочу раскрыть свою темницу и отпустить себя, как птицу". И кофточку ей купила - осуществляются мечты!
- Ну, давайте знакомиться, - решительно сказала Мальцева, словно нырнула в холодную воду (в воду всегда вбегала с визгом - никаких этих долгих, осторожных вхождений, и с ним когда-то так же быстро сошлась, не думая о последствиях). - Я Вера Мальцева, еду в командировку. Вы до Нижнего?
- До Нижнего, - буркнул Трубников. - К сестре.
- Вы оттуда сами? Я просто впервые там буду, не знаю ничего…
- Нет, это она туда уехала. Замуж вышла.
- А, - сказала Мальцева. - Ну и как, удачно?
- Что - удачно?
- Замуж удачно вышла?
Что-то с ней было не так. Непонятно было, с чего она задает противному толстому мужику посторонние вопросы. Или так оголодала, что на любого кидается?
- Удачно. У некоторых вообще бывает удачно… свободная вещь…
Ах ты черт, подумал Трубников. Этого говорить не следовало. Она сразу вскинулась:
- Как вы сказали?
- Я говорю, бывают удачные браки иногда.
- Нет, не то! Про свободную вещь!
- А что, выражение такое, - не очень искренне удивился Трубников. - Многие так говорят.
- Это да, это да… Свободная вещь… А я вот адвокат, представляете?
- Чего ж не представлять, - он пожал плечами. Она явно нервничала, отсюда и болтовня.
- У вас там, в Нижнем слыхали какая история? Две девочки женщину задушили.
- Читал что-то, - сказал Трубников. - Она их сама просила, по-моему.
Проводница забрала билеты и разнесла белье. Она была ласковая, доброжелательная, с дробным быстрым говорком - у Трубникова при уже упомянутых тяжелых обстоятельствах была такая медсестра, и цену ее доброте он знал отлично. Никого она на самом деле не жалела, а ласковый говорок у нее был вроде защитной реакции, чтобы не вымогали настоящего сочувствия. Проводница спросила, не надо ли чаю.
- Обязательно! Два стакана! - попросила Вера Мальцева.
- Не много будет? - поинтересовался этот, тоже мне, Трубников.
- А я в поезде очень люблю, - сказала она с вызовом. - В детстве, бывало, в Крым еду - с мамой, с папой, они развелись потом, - и счастье уже, знаете, начинается с чая. Сахар такой был, с поездом нарисованным. Мне очень нравилось слово "рафинад", я думала, это особенное что-то, поездное. Мы дома с песком пили.
- А куда в Крым? - спросил он.
- Ой, мы много куда ездили. В Судак, в Севастополь. У папы в Феодосии друзья были.
Трубников вспомнил Феодосию, таинственного папиного друга, к которому лет восемь не обращались, а тут Верка взяла его адрес и, предупредив телеграммой, не ожидая ответа, отправилась с молодым человеком в гости. Молодой человек говорил, что ничего хорошего не выйдет, но она только смеялась в ответ - девятнадцать лет, что вы хотите. Никакого друга на месте, естественно, не оказалось, он вообще переехал два года назад в Самару, как сообщили соседи, эти же соседи указали и дом, где можно было за дикие деньги получить крайне убогую комнату, хозяйка все время плакала, у нее за неделю до этого погиб муж, молодой человек усмотрел в этом дурное предзнаменование, а Верка не верила во всю эту ерунду. Почему-то в тот год было страшное количество абрикосов. Наверное, это тоже было предзнаменование. Маленькие, хрупкие пароходики ходили по морю в Коктебель. Уезжали утром, возвращались вечером, в синих сумерках. Верка рассказывала страшное - импровизировала вообще с необыкновенной легкостью. Ночи были жаркие, она лежала, откинув простыню, а он смотрел на это счастливое бесстыдство - лежит, как Вирсавия, рубенсовская женщина, а на что смотреть-то, кожа и кости, птичьи ребрышки, подростковые тонкие ноги… Но что-то было, что-то необъяснимое, никогда и ни к кому так не тянуло. Трубников сидел и думал: надо выйти, ведь она хочет лечь. Но он не представлял себе, как войдет и что будет делать, когда она переоденется. Все, что она говорила, он пропускал мимо ушей.
- Вы не слушаете?
- А? Нет, я слушаю.
- Нет, вы не слушаете. У вас болит что-то, да?
- Ничего не болит.
- Но вам не до меня, по-моему.
- Нет, Вера, говорите. Что вы. Очень интересно.
- Я говорю: а как они там отнесутся, в городе? Как вы думаете?
- Ну откуда же я знаю. Я сам там не живу, только сестра. Но, я думаю, город будет против, конечно.
- Почему?
- Видите ли… Во-первых, мотив сострадания там исключен. - Он заговорил с привычной лекторской интонацией и сам себя одернул: не сочетается с нашей внешностью и повадкой рыбака, толстяка, туриста, станового хребта страны. - Они же обчистили квартиру, так? Потом: даже доктора этого, Караян или как его там…
- Кеворкян. Доктор Смерть.
- Ну да, Кеворкян… его же тоже приговорили, в Европе, в разгар политкорректности. Насколько я слышал, только в Голландии эвтаназия разрешена… и в Израиле, что ли…
- В Швейцарии, - сказала она. - В Англии…
- Ну, может быть. Я не занимался.
- А чем вы вообще занимаетесь?
- Я врач, - сказал он.
- Видите, как замечательно. - Она сидела, положив ногу на ногу, упершись подбородком в ладонь - поза несколько искусственного, детского, умиленного внимания. - Но сами-то вы как относитесь?
- К чему?
- К эвтаназии.
- Резко отрицательно, - сказал Трубников. - Резко.
- Почему, можете сказать?
- Я думаю, - выговорил он не очень уверенно и на всякий случай опустил глаза, - я думаю, все лучше, чем смерть.
- Ну об этом вы, мне кажется, представления иметь не можете.
- А вы можете?
- Я могу, - сказала она твердо. - Бывают вещи значительно хуже смерти. Значительно.
- Это все гуманитарные прибамбасы, - отмахнулся Трубников. - Тыр-пыр, восемь дыр. А я рассуждаю, как врач, - и для меня живой пациент всегда лучше мертвого. Даже если я ничего не мог сделать - все равно.
- Как вы сказали? - снова насторожилась она.
- Я говорю, если даже я ничего не мог сделать…
- Да нет! - она отмахнулась. - Вот сейчас, только что, про тыр-пыр…
Черт возьми, подумал Трубников, до чего приставучи все эти идиомы, словечки-паразиты, по которым нас можно будет узнать и после конца времен! Собственно, моя речь из них и состоит. Частицы и междометия. А что еще может сказать человек, имея мой опыт? Нет человеческих слов для такого опыта, при встречах только по глазам друг друга и узнаем… Иногда в городе встречаю наших - сразу раскусываю; подошел бы, поздоровался, но этикет, сами понимаете, этикет… Может сойти, а могут лишить отпуска, и хорош я буду.
- Про тыр-пыр, - терпеливо пояснил он, - это такая пословица. Основана на том, что у человека восемь дыр. Ну не у всякого, у женского человека…
- Вы что, и уши считаете? - в ужасе спросила она.
- Это не я, это народ. А вы, что же, за эвтаназию?
- Да, - сказала она решительно. - То есть я могу понять человека, который этого требует. И больше вам скажу - лично для себя я хотела бы эвтаназии.
- Но вы ничем не больны, - сразу насторожившись, сказал так называемый Трубников.
- Нет, я имею в виду - на случай чего-нибудь неизлечимого, - сказала она. - И потом, честно вам скажу, если бы меня сейчас кто-нибудь убил… черт знает, зачем я к вам со всем этим… ну, я не обрадовалась бы, конечно, но и сопротивляться бы особо не стала.
- Это у вас профессия такая, - мягко сказал Трубников. - Слишком много видите жестокости, ну и… Адвокат вообще, мне кажется, не женская работа. Все лучше смерти, Вера. Честное слово.
…Они еще поговорили минут сорок - странно, она не спешила переодеваться и укладываться, хотя он несколько раз порывался выйти из купе.
- Подождите, останьтесь.
- Но мы уже через шесть часов приедем…
- Ничего, я мало сплю. А вот скажите, пожалуйста…
- Что?
- Нет, ничего. Так, вырвалось. Я у вас хочу ужасную глупость спросить.
- Спрашивайте, - пожал плечами так называемый Трубников, а сам насторожился.
- Нет, не буду. Ерунда, нервы надо лечить. Правильно я говорю? Надо мне лечить нервы?
- По первому знакомству не скажешь, - сказал Трубников и прокололся уже непоправимо, - все люди хорошие, когда спят зубами к стенке…
Она даже вскочила:
- Как вы сказали?
- Это выражение, - опустил он глаза. - Что вы, простых вещей не знаете?
- Ничего я не знаю, - сказала она, - ничего… Ну ладно, выйдите, я переоденусь.