- С кровью, что ли? - спросил Коробов.
- Что-с? - переспросил халдей.
- А десерта "Воскресение" предложить не можете?
- Нет-с, - огорченно ответил половой. - Еще не придумали-с.
- Это правильно, - кивнул Коробов. - Никакого воскресения не бывает. Идите, любезный, я вас позову, если надо будет. Вот вам "Фальшивый купон".
Половой благодарно принял чаевые. Дверь мягко закрылась.
- А противоядия я никакого не пил, Сережа, - упреждая нехитрую догадку попутчика, сказал Коробов. - Потому что противоядия нет. Ты про батрахотоксин слышал? Сильней кураре, ты что. Выделяется из кожи колумбийской лягушки кокои. В Москве достать не проблема. Есть на Птичьем рынке специалист.
- А вот это прокол, - неожиданно спокойно сказал Сережа.
- В смысле? - насторожился уже Коробов.
- Птичий рынок снесен. Там теперь Калитниковский зооцентр. Москву знать надо, Константин Николаевич, вот что я вам скажу.
Коробов надолго замолчал.
- Нет, я все понимаю, конечно, - сказал Сережа, закуривая. - Вы не против, я покурю? Нас в купе двое, потом проветрим… Все понимаю: Питер, все дела. До знания московских реалий не снисходим. Но если уж вы решили разыграть такой финт, надо как-то, я не знаю, готовиться, что ли. И потом, главный прокол питерских, знаете, в чем? Высокомерие непростительное. Как ваши к нам понаехали, я сразу заметил. Они же думают, что мы все лохи. "Звездных лабиринтов" не читаем, про "Зеленую смерть" не слышали, "Долину охранителей" в глаза не видали…
Коробов был польщен. Он не предполагал, что его читают менеджеры "Бим-бим-дона".
- Я же сразу просек, - улыбался Сережа. - Ну, думаю, автограф попросить - скучно. Замучили его небось этими автографами. Это вы на "Путника", что ли, ездили?
"Путником", в честь известной трилогии Лукьяшкина, назывался ежегодный подмосковный конгресс фантастов, на котором Коробов и получил от фанов бутылку "Хеннесси". Сам он обычно таких дорогих напитков не покупал.
- На "Путника", - кивнул он.
- Я в этом году не сумел, - огорченно сказал Сережа. - А так-то я фан со стажем. Если б не вы, я бы по жизни ничего не добился. Топ-менеджеру главное что? Топ-менеджеру главное - полет фантазии. А у вас это дело поставлено.
- Вот ты какой, постоянный читатель, - с тоской сказал Коробов.
- Ага! - не почувствовал иронии Сережа. - Ну, думаю, этот сейчас чего-нибудь учудит! И точно. Как вы Колей представились, так я все и понял. Ох, думаю, сейчас поиграем! Такой автограф получил - лучше не бывает.
- А малыш, конечно, жена, - кивнул фантаст.
- Нет, - грустно сказал Сережа. - Про малыша все правда. Если бы придумывать, я бы посмешней придумал.
- Грустно.
- Да чего грустного… А ничего я вам подыграл, да? В рассказ какой-нибудь вставите!
- Вставлю, - сказал Коробов.
- А теперь нормального попьем, - сказал Сережа, доставая бутылку "Мартеля". Он нажал кнопку и вызвал халдея. - Слышь, молодой человек! Принеси нам еще этих… "Толстовских". А чего у вас там из холодных закусок?
- Салат "Семейное счастие", - осклабился халдей.
- Ну, тащи, - разрешил Сережа. - Хоть в виде салата на него посмотреть…
Его уже начинало подташнивать.
№ 1, январь 2007 года
Отпуск
Валентин Трубников, хотя, конечно, никакой не Трубников, вдыхал знакомый вагонный запах, не изменившийся за три года, мельком взглядывал в темное окно, привыкая к своему облику, и ждал Веру Мальцеву, которая опаздывала. Это тоже ничуть не изменилось, прежде ей от него доставалось, о чем он в последние три года горько сожалел, - но теперь, правду сказать, Трубников радовался, что она задерживается. Его била дрожь, а когда толстого сорокапятилетнего человека бьет дрожь, это всегда смешно и неприлично. Воистину душа - хозяйка тела; материалисты, конечно, дураки. Тело ничего не может само. Этот Трубников, несмотря на годы, был здоровый, крепкий мужчина - вероятно, рыбак, автолюбитель, турист, и полнота его была не болезненная, а сочная и крепкая от вкусной и здоровой пищи, от экологически чистых огурчиков с собственного огорода, а не всякая эта нитратная гнусь. Вера Мальцева, вероятно, отшатнется при виде этого человека, он будет ей невыносим, и при всей своей хваленой воспитанности она не сможет скрыть раздражения. Противно ехать куда-нибудь с довольным, глухим ко всему человеком: никогда так не чувствуешь одиночества, как рядом с храпящей плотной тушей, никогда не сознаешь так ясно, до чего мы все никому не нужны с нашей неизбывной болью, - в такие минуты кажется, что и Бог тоже толстый и тоже спит. В России, как в поезде с противным попутчиком, совершенно не с кем поговорить. Так называемого Трубникова это очень угнетало в свое время: лежал он, положим, в больнице, дела его были плохи, а рядом выздоравливал примерно вот такой. Трубникову, в силу плачевного его положения, хотелось поговорить, ночами он мучился от боли и от неуклонно прибывающих подтверждений диагноза, в такие минуты один понимающий взгляд сделает больше, чем любая таблетка, - но сосед ничего понимать не хотел: он оберегал свое едва наметившееся выздоровление, опасался заразиться от тяжелого соседа, на все трубниковские истории отвечал: "Всяко бывает", а от прямых вопросов уходил, отворачиваясь и хмыкая. Так Трубников и не узнал про него ничего, но возненавидеть успел капитально.
Выписываясь, сосед тщательно собирал свои судки, забрал даже старые газеты - не желал ничего оставлять в обители скорби; так зэк, говорят, перед выходом на волю должен все забрать из камеры - чтобы не возвращаться, типа примета. Трудно, трудно будет Вере Мальцевой всю-то долгую зимнюю ночку ехать с таким попутчиком в Нижний Новгород, в командировку, где у нее вдобавок сложное дело. Адвокат она молодой, двадцать семь лет, а проблема там ух непростая - Трубников это дело знал, газеты читал. Две девочки удавили больную соседку по ее личной просьбе, скажите, какое милосердие, - и ведь не подкопаешься, она нацарапала кое-как слабеющей птичьей лапой, изувеченной амиотрофным склерозом, положенное "никого не винить". Девочки, однако, после успешной эвтаназии обобрали квартиру удушенной, и это меняло дело; Мальцева в жизни не взялась бы защищать мерзавок (происходивших, кстати, из вполне состоятельных семей), кабы не временные денежные затруднения да собственный специфический опыт по этой части, о котором ниже.
Трубников охотно избавил бы Веру Мальцеву от своего соседства. Но что поделать - у него это была единственная возможность легально провести с ней ночь, он специально подгадал отпуск под этот визит - в командировки она ездила редко. Еще, не дай Бог, опоздает - и тогда потерян год, и прахом пойдут все приготовления: выслеживание на вокзале, покупка билета в то же купе… Но она не опоздала - и как ни ждал ее так называемый Трубников, а все равно Вера явилась неожиданно; так и на всех их первых свиданиях, когда он уже переставал надеяться, она вырывалась вдруг из толпы, словно ее нарочно задерживали, а тут она чудом вывернулась из цепких рук и мчится ему навстречу от незримого преследователя, и на лице всегда страх.
- Ты чего?
- Я боялась, что ты уйдешь.
- В следующий раз точно уйду. Полчаса, Вер! Совесть иметь надо, нет?
- Ну прости. Вот видишь, ты бы ушел. И мы бы никогда уже не встретились.
- А телефоны отменили?
- Нет, я точно знаю. Если бы ты ушел, то все.
- Ты меня испытываешь, что ли?
- Боже упаси. Пробки, честное слово. Вся Ленинградка стоит.
- Пешком надо ходить, - говорил он назидательно, и они шли куда-нибудь пешком, поминутно останавливаясь: она висла на нем, лезла целоваться, вглядывалась, словно торопилась насмотреться. Как выяснилось, имел место ненаучный факт предвидения.
Она ворвалась в купе, задыхаясь, и действительно слегка отшатнулась, наткнувшись на его взгляд. Трубников поспешно опустил глаза.
- Здрасьте, - сказала она.
- Добрый вечер.
- Ой, я еле успела.
- Да, - сказал Трубников, не поднимая глаз. - Пробки.
Правду сказать, он чувствовал себя отвратительно. В прошлый раз даже решил, что в отпуск больше не поедет, но легко сказать. Особенно его огорчила бледность и худоба Веры Мальцевой: в ее годы женщине, пусть даже одинокой, положено быть цветущей. Вероятно, он даже одобрил бы ее замужество - впрочем, это тоже легко сказать, в теории мы все альтруисты. Трудно ей было одной, трудно.