А может быть, это был сам директор Нормальной школы. Возможно, тогда это был Фласельер, ставший жертвой грубой шутки бессердечных студентов-"нормалистов": они послали от его имени и без его ведома запрос о его приеме кандидатом во Французскую академию; не удовлетворясь этим, они затем простерли свое коварство до того, что на его опровержение дали свое опровержение в соответствующих колонках газеты "Монд"…
От кого бы ни исходила эта гениальная идея, она состояла в том, чтобы организовать - по сниженной стоимости - для нескольких талантливых студентов, "помешанных" на литературных идеях и формах, культурноархеологическое путешествие в Грецию.
…Море, несмотря на довольно сильно дувший "мельтем", было сплошным очарованием. Земля же была вся в статуях и храмах. Мы поднимались к Акрополю, прогуливались в Пропилеях, Парфеноне, Эрехтейоне, обрамленном портиком, который поддерживают коры (или кариатиды), а также в храме Афины Никейской. Храмы, статуи, холм богов - мы сразу узнавали их, вплоть до мельчайших деталей, потому что, не видя их ранее, мы уже из книг знали о них почти все. Мы посетили Саламины, Эгину, мыс Суньон, где лихорадочно искали, но безуспешно, росчерк Байрона на одной из колонн храма Посейдона; были и на Делосе и просто сходили с ума от его куросов и львов… Мы плавали и к Санторину, воображая себе погибшую Атлантиду… Нас жгло солнце; мы брали напрокат велосипеды или мопеды, чтобы прогуляться на островах через поля лаванды, а потом купались в море - в море богов и героев…
В последние годы своей жизни апостол Иоанн - любимый ученик Христа, который стоял у креста рядом с Девой Марией и который принял ее тело замученного Христа - удалился на остров Патмос, где и написал свой Апокалипсис. Патмос был последним островом, который нам предстояло посетить перед долгим ночным - без захода в порт - возвращением в Афины. Большинство греческих островов - плоские. Патмос же - крутой, а в деревне Хора, которая считается его центром, возвышается монастырь Иоанна Богослова - он знаменит своей библиотекой. Мы высадились, как и все, в маленьком порту Скала (многие греческие порты под влиянием Венеции и Генуи стали называться Скала) у ворот Хоры и, как и все, приготовились медленно подниматься к монастырю. Было очень жарко. Мы решили искупаться, прежде чем предпринять восхождение, которое обещало быть трудным.
Едва мы успели войти в воду, как на пляже, почти пустынном, появилось удивительное авто. Это был маленький белый открытый автомобиль - такие можно было увидеть на площадках для гольфа, или в кино - в больших пальмовых садах экзотических отелей. Он был снабжен чем-то вроде навеса для защиты от солнца водителя и пассажиров. Из этого автомобиля, похожего на гибрид лунного робота с салонной безделушкой, вышли две женщины: одна - дама-брюнетка в черных очках, в большой соломенной шляпе, одетая в длинное просторное светлое платье; второй была молодая светловолосая девушка в шортах. Они вытащили из авто ивовую корзину, поставили на песок и принялись доставать из нее со сноровкой фокусниц помидоры, крутые яйца, ветчину, дыни и две бутылки вина.
Среди нас был лингвист-педант, историк, занимавшийся гностиками и богомилами, классическая филологиня… Понятно, что все мы - ученая публика - смотрели на это бытовое чудо большими глазами. Под солнцем "Одиссеи" это было как вторжение английского романа в курс литературы Коллеж де Франс. Или как мадам Соларио в Латинском квартале.
В общем, мы онемели от изумления. Однако в этой бухточке, пронизанной солнцем, невозможно было сделать вид, что мы не заметили друг друга. И "мадам Соларио" сделала первый выстрел, скромно представившись:
- Меня зовут Мэг Эфтимиу.
Затем она угостила нас фруктами и печеньем, несколько твердоватым. Молодая девушка была немкой с примесью русской крови, эта примесь сказалась на ее высоких скулах; ее звали Элизабет.
- Она играет на скрипке, - сообщила "мадам Соларио".
Мы провели вместе около двух часов: дремали, растянувшись на песке; время от времени, спасаясь от жары, бросались в воду и чувствовали себя восхитительно, хотя и немного напряженно. Когда обе дамы собрались обратно домой, они пригласили нас с собой. Но было абсолютно исключено, чтобы мы могли все разместиться в их игрушечном автомобиле. Мы разделились на две группы. Некоторые из нас - их было больше - решили не обременять "мадам Соларио" и скрипачку. Остальные трое - и я в том числе - решили принять их приглашение. Филологиня расположилась в авто вместе с дамами. Ле Кеменек и я с помощью Элизабет задействовали двух ослов, предназначенных для подъема к монастырю Иоанна Богослова. Дом "мадам Соларио" находился за монастырем.
День уже склонялся к вечеру. Дикая полуденная жара отступила. Все вокруг словно растворялось в нежном тепле. Элизабет, добравшись до вершины раньше нас в своем опереточном авто, вернулась навстречу нам пешком, чтобы показать дорогу. Дом "мадам Соларио" оказался большим старым строением с толстыми стенами, очевидно, когда-то оно служило жилищем служителям монастыря. Сейчас на разных его этажах располагались террасы, заполоненные красными цветами, я с восхищением повторял про себя их экзотическое название - "бугенвиллии", чтобы не забыть… С каждой террасы открывался потрясающий вид на море. Наша филологиня даже легонько присвистнула.
- Само собой разумеется, - сказала Мэг Эфтимиу, - вы останетесь пообедать с нами и переночевать. Вы можете остаться на несколько дней. Я собираюсь в Париж на следующей неделе, и было бы хорошо поехать туда всем вместе.
Однако остаться даже на несколько часов в очарованном замке "мадам Соларио" было проблемой. Дело в том, что все остальные "нормалисты" отправлялись тем же вечером в Афины. Противоречивые чувства раздирали нас, зеленых интеллектуалов. Сначала дрогнула филологиня: она решила вернуться к нашей группе, осматривавшей монастырь. Ле Кеменек и я долго не раздумывали. Мы поручили этой ученой девице сообщить нашим, что мы остаемся и будем добираться в Париж своим ходом.
Наш ужин на верхней террасе, под звездами и при свечах, был словно прекрасный сон. Ветер полностью стих. Мы ели голубцы в виноградных листьях, "сувлаки", "кефтедес", и запивали все это терпким вином. Были только свои: друзья "мадам Соларио". Среди них был высокий брюнет, одетый в белое, похожий на индейца-инка или на воина из легенды, сошедшего с какого-нибудь барельефа; он был бесподобно самоуверен, говорил громко, и я сразу стал испытывать к нему смешанное чувство притяжения и недоверия. Его звали Ромен. Вот тогда - на террасе дома Мэг Эфтимиу на Патмосе - я и увидел его в первый раз…
…Кто-то взял меня за руку. Я обернулся. Марго Ван Гулип уже осаждал рой ее "придворных", для которых она была образцом стиля и щедрой хозяйкой. А мне улыбалось несколько застывшей улыбкой еще одно знакомое лицо.
- А, это ты, - протянул я. - Здорово, что ты приехал. Ты откуда?
- Из Тосканы, - ответил он. - Вот примчался.
На меня нахлынул прилив нежности. Я взял его за плечи и всмотрелся в лицо. Я давно его не видел. Но его лицо, растиражированное газетами и телевидением, было настолько известно, что, казалось, вы виделись с ним только вчера.
- А твоя жена где? - спросил я.
- Ты ее сейчас увидишь. Она должна присоединиться ко мне здесь.
- Ты сейчас работаешь?
- Понемногу, как всегда, - ответил он.
- Это роман?
- Можно сказать и так. Здоровенное сооружение, и мне с ним тяжко.
Я засмеялся:
- Тогда я за тебя спокоен.
Ле Кименек - это был он - шумно вздохнул.
Он писал немного. Но каждая его книга делала много шума и имела успех. Будучи еще в Школе, он имел репутацию одновременно лентяя и живчика. Марксисты, троцкисты, психоаналитики смотрели на него несколько свысока. И когда - это было в шестидесятые годы - он получил Гонкуровскую премию за свою первую книгу "Прощай, жизнь, - прощай, любовь" (она разошлась тиражом в 600 000 экземпляров, а затем была переведена на 11 языков), это был сюрприз. Для всех, но только не для меня: я-то знал, на что способна его кажущаяся лень…
- Я видел, ты разговаривал с Лацло. Я с ним не знаком. Но мне нужно кое о чем с ним поговорить. Ты не мог бы меня ему представить?
- А куда он девался? - спросил я, оглядываясь вокруг.
И я его заметил: он разговаривал с Марго Ван Гулип, все так же плотно опекаемой "Большим Предместьем". Невзирая на их тяжеловесное присутствие, обе живые легенды казались вполне довольными друг другом.
- Идем, - сказал я.
И, ведя его за собой, я направился к Лацло.
- Простите за вторжение, - сказал я Королеве Марго, - но я хотел бы представить вам и Виктору Лацло автора книги "Прощай, жизнь, - прощай любовь".
- А, так это вы, новый гностик, - заявил Лацло нагловато, но с явным интересом к подошедшему. - Вы смотритесь лучше, чем на экране телевизора. Вот чего не нужно делать в наши дни, если занимаешься писательством.
- О, не говорите, - возразил Ле Кеменек. - Вы сами в этом смысле настоящий золотых дел мастер.
Я посмотрел на часы. Оставались еще добрые три четверти часа до появления похоронной процессии у ворот кладбища. Люди продолжали приходить. Я узнавал почти всех: все они так или иначе были связаны с жизнью Ромена или моей. Человеческое существование состоит из отношений, связей, встреч. Ромен через бесконечные пересечения людей был связан чуть ли не со всем миром. В пространстве. Во времени. Это как камень, упавший в озеро: волны от него распространяются все дальше и дальше и наконец достигают самого дальнего берега…