Всего за 104 руб. Купить полную версию
Зацепившись за неожиданное слово "музей" в названии магазина, вы притормаживаете на секунду, и тут же как смерч налетает хозяин: "Дойч? Френч? Итальяно? О-о-о, рашен!!! Ай лайк рашен, ви лайк рашен, Тунис лайк рашен. Плиз, плиз, дорогой, располагайся, будь как дома!" - и вы уже внутри, вас усаживают за столик, подвигают пепельницу, несут чай, от которого нельзя отказываться - "Традишн! Традишн!" - а хозяин, отодвинув своего продавца, уже начавшего раскатывать перед вами ковры, сам хватает рулоны, взмахивает ими в воздухе, и развернувшийся в полете ковер опадает у ваших ног - "Вайт береб! Блу Тунис! Ред Тунис!" Тяжелые, с плотной основой, мохнатые и ласковые, домашние на ощупь, как шкура ягненка, укладываются они слой за слоем. Протестовать глупо, нужно сидеть расслабившись и время от времени издавать восхищенный звук, нужно пару раз наклониться, чтобы помять рукой лежащее у ваших ног чудо - рисунок, узор, цветовые пятна, почти всегда идеально организованные, даже самый насыщенный цвет не свистит, а узор плавно ведет глаз. И что значим мы с нашим гонором "продвинутых своим временем" перед тем уровнем древнего искусства, которому не нужно торопиться за временем, которое живет само по себе, воспроизводясь в самые разные эпохи, и дела ему нет до наших вожделений, до наших претензий. Коды этого искусства не подчиняются капризам меняющегося времени, собственно, они-то и определяют время. И вот уже вас, как говорят нынешние молодые, "пробивает" на чувство бешеной зависти и благодарности. И вы останавливаете хозяина ритуальным (но и не вполне уже ритуальным) жестом руки, означающим полноту вашего счастливого изнеможения, и он, чуть вспотевший от усилий, благодарно верит, и на пару минут вы оба застываете перед горой ковров, и вы тычете пальцем в поражающий аскетизмом и выверенностью орнамент в углу белого берберского ковра или на поразительную согласованность коричневатого с зеленым, с холодноватой, по-декадентски изысканной игрой оттенков; вы мычите что-то вроде: "Колор энд график - фантастик, олд сонг!" И хозяин кивает головой, и еще пару секунд сидит расслабленный и тут же, без перехода, как пушкинский импровизатор, достает калькулятор: "Вот эта штука стоит 680, но для тебя, родной, так хорошо чувствующего и понимающего, отдам за четыреста. А если ты захочешь добавить к ней те два берберских коврика, то скидка тебе будет… и т. д.". И вот тут надо быстро и твердо возвращаться в исходное положение: "Спасибо, спасибо тебе, дорогой! Бат ай лук онли. Реалети!" И вы лезете в задний карман за кошельком, вкладываете в руку хозяину пятидинаровую монету, шок хран! И еще по динарчику продавцу и женщине, которая приносила чай и меняла пепельницу. Этого вроде как вполне достаточно, хозяин самолично ведет вас к выходу и по пути взмахивает рукой: "А ты посмотри на интерьер!" Действительно, лепной потолок с восстановленными росписями конца XVIII века, напольные европейские часы и даже какая-то картина с европейским пейзажем. Это уже личная гордость хозяина. И вы вполне искренне охаете, а он действительно горд и благодарен вам за возможность покрасоваться еще и интерьерами. Вы расстаетесь друзьями.
Или.
Спускаясь по лестнице, я вижу в небольшой нише магазинчика старика в сером выгоревшем джаляби, спящего на деревянном старом ларе. Старик сухой и коричневый, как дерево, на котором лежит его голова, кулачки по-детски подоткнуты под щеку. Ниша его корохотной лавки заставлена корзинами с каким-то как будто пылью прибитым металлическим ломом, а на циновке перед корзинами странный товар. Я торможу, зацепившись взглядом за фотоаппарат тридцатых годов "Агфа". Рядом медный фонарь, длинные домодельные гвозди, глиняные (или керамические) масляные лампы. Я наклоняюсь над корзиной и тихо, чтоб не нарушить сон продавца, перебираю сложенную там рухлядь, и когда я беру в руки ржавую коробку с дырявыми дверцами, рука спавшего до этой секунды старика вытягивается и открывает одну дверцу - там внутри гнездо для коптилки. Гибким кошачьим движением старик садится на сундук, вставив босые ноги в резиновые китайские шлепанцы, и начинает рыться в корзине. Рядом с прежним появляется другой светильник, потом кинжал, ножницы, тяжелый утюжок, с полой емкостью внутри для горячих углей. Мы раскладываем это на циновке. Осколки старинной городской жизни, где английская спиртовка времен Первой мировой, скребок для шерсти (верблюда?), тисочки, точно такие, как у меня в сарае в Малоярославце, а это? "Астролябия, - говорит старик, - для мореплавателя".
- А это?
Я держу в руках что-то вроде плоской женской сумочки, но изготовленной почему-то из меди.
- Зис фо бук.
- А-а, Коран?
Старик кивает, но как бы уже чуть отстраненно, Коран - слово не для чужеземца.
Крохотные зеркальца в медной оправе, немного помятой, вокруг затуманенного стекла пустые ушки по окружности, я тычу пальцем: зис? - и старик достает из металлической шкатулки горсть камешков и стеклышек и прикладывает к ушкам. Красный, зеленый, голубой, желтый, еще желтый. "Фо арабик герлз", - говорит он уже как бы сам себе и заглядывает в мутное зеркальце, проверяя, не задержалось ли там изображение одной из тех еще арабик-герлз.
Для археологов это все слишком молодое, для антикваров слишком дерюжное. Этот кайф - только для меня. И старик это понимает. Над нами идут люди, пробегают официанты с чайными подносиками, играет музыка. Польская компания снимает на видео разложенные нами на камнях сокровища. Приседает грузный седой поляк, берет у меня из рук керамический, продолговатый, на соусницу похожий, светильник, трет его о ладонь и подмигивает мне: "Сезам, откройся!" - "Пан говорит по-русски?" - "Трошки!" Вместе с ним мы обследуем камеру "Агфа". Удивительно, но центральный затвор ее еще работает, однако, когда мы (я кручу винт, а поляк придерживает рамку с объективом перпендикулярно салазкам) натягиваем гармошку кожуха, в ней обнаруживаются две зияющие прорехи. "О-о-о!" - сокрушенно вырывается у поляка, и старик говорит что-то вроде: "Значит, не судьба. Придется тебе вот этой пукалкой фотографировать" - и презрительно, но и как бы сочувственно кивает на роскошную цифровую зеркалку, лежащую на вздувшемся от неудобной позы могучем пузе пана. Интонация неожиданная и точная, действительно - смешно…
Нет, это уже не торг - это клуб.
Расставаясь, я сую старику пару динаров, тот улыбается и вручает мне зеленую монетку, на которой можно разглядеть какой-то римский профиль.
- Да ну что вы, - пытаюсь отказаться я, - это же антик!
Во взгляде старика ехидство:
- Антик? Реалити?
И я освобождаюсь от остатков протокольной вежливости:
- Ну, вообще-то да, конечно. "Антик"! Спасибо вам. Шок хран.
Но монетка эта наводит меня на мысль о все тех же "литл презенте", и через несколько улочек в одной из сувенирных лавок я нахожу такие же, только уже россыпью лежащие на камне зеленые монеты. Я приседаю и начинаю перебирать, откладывая в кучку те, которые могут заинтересовать. Сделав первый отбор, я раскладываю отобранное и начинаю сравнивать. Надо мной с деликатным молчанием уже стоит продавец, парень лет тридцати.
- Месье?
- Уес-еес, - говорю я, выбрав наконец пять наиболее выразительных монет.
Ну а теперь - торг:
- Ё прайс?
- Сто двадцать.
- Сорри!.. - трясу я головой, типа "я не ослышался?" - Плиз, репитит!
- Ван хандрид твенти динаре, - сохраняя в голосе спокойное достоинство, говорит продавец, но не удерживается и продолжает: - Ит-с антик. Рома.
Это он зря - слишком быстро. Я держу паузу, и он опять не выдерживает:
- Ё прайс?
- Ту динаре за все.
Он откидывает голову с улыбкой и разводит руками:
- Два динара за древнеримские монеты? Это шутка?
Это, так сказать, вступление, почти ритуал. Далее уже я должен убеждать. "Милай, какой Рим! При чем тут антик? Поставщики тебя надули. Это имитация. Имитейшн. Посмотри сам, - я снимаю очки и протягиваю ему. - Посмотри через очки, если твое зрение так ослабло".