Всего за 299 руб. Купить полную версию
- Аднану конец. Когда они отправят его в Турцию, он умрет… в тюрьме. Четыре года назад он убил человека. Парня, который трахал его жену… Потом он узнал, что тот вовсе не трахал его жену. Но парня уже не вернешь. Плохо, очень плохо… Вот почему он сбежал в Париж.
Аднан - убийца? Это казалось невероятным. Впрочем, все, что происходило вокруг меня, казалось невероятным… и все-таки это была реальность, от которой никуда не деться…
Сигарета, выпавшая изо рта Омара, приземлилась прямо на свежевымытый пол. Повар затер окурок ботинком.
Потом он опять громко рыгнув, распространяя вокруг запах перегара, развернулся и вышел.
Я открыл окно, чтобы проветрить комнату. Потом поднял с пола окурок и бумажным полотенцем стер пятно от пепла на линолеуме.
В туалете меня поджидала куча не смытого дерьма - привет от Омара. Я дернул за цепочку, чувствуя, как во мне закипает ярость. Справив малую нужду, я вернулся к себе и врубил джаз - в злорадной надежде досадить мерзавцу. Парижскую ночь разорвали нервные диссонансы Орнетта Коулмена, однако ни стуков в стену, ни криков "Убери эту муть" не последовало.
Наслаждаться скрипучими импровизациями в такой обстановке было выше моих сил. Да ну его к черту, этого Коулмена! Комната была слабо освещена. Я обвел ее глазами, поражаясь убожеству жилья. Мои жалкие потуги сделать ее уютной ни к чему не привели… И вот тогда я пал. В последние месяцы мне пришлось пролить немало слез, но они были… другими, что ли. Я лежал на кровати, уткнувшись в подушку, и оплакивал все, что потерял… Я чувствовал себя униженным, загнанным в капкан. Минут пятнадцать я не мог остановить эту истерику, но и потом, когда рыдания стихли, мне не стало легче. Такое не смоешь слезами… как бы мне этого ни хотелось…
И тем не менее я заставил себя, сняв футболку и трусы, встать под душ. Потом я вытерся полотенцем, принял таблетку зопиклона и провалился в сон.
Проснулся я лишь в полдень, с тяжелой головой и сухостью во рту. В туалете меня ждал описанный стульчак. Омар, как и положено животному, пометил свою территорию.
Почистив зубы над кухонной раковиной, я быстро оделся, прихватил несколько вчерашних счетов, спустился вниз, пересек двор и позвонил в дверь конторы Сезера. На пороге возник качок, лицо его было перекошено, но я и не ждал ничего другого.
- Я хочу поговорить с вашим боссом…
Дверь захлопнулась перед моим носом, но уходить я не собирался. Через пару минут она снова открылась. Качок сделал мне знак следовать за ним. Сотте d’habitude, Сезер сидел за столом, на котором все так же лежал его сотовый, и неотрывно смотрел в окно.
- Слушаю, - произнес он, не повернув головы.
- Я заменил стульчак и повесил плафон в туалете на своем этаже.
- Поздравляю.
- Стульчак, ершик и плафон обошлись мне в девятнадцать евро.
- Вы рассчитываете на возмещение?
- Да, - сказал я, выкладывая на стол чеки.
Сезер посмотрел на них, сгреб в кучу, потом скатал в шарик и швырнул на пол.
- Не думаю, что об этом стоит говорить, - сказал он.
- Стульчак был сломан, лампочка висела голая…
- Никто из жильцов не жаловался.
- Омар, эта свинья, с радостью и жрал бы из унитаза…
- Вам не нравится ваш сосед?
- Мне не нравится, что он разбудил меня среди ночи и стал требовать свой телевизор, который вы забрали.
- Я не брал.
- Хорошо, значит, это был полтергейст.
Сезер обратился по-турецки к качку. Тот удивленно пожал плечами, потом прошипел что-то в ответ.
- Мой коллега говорит, что не прикасался к телевизору, - сказал Сезер.
- Он лжет, - вдруг произнес я по-английски.
Сезер посмотрел на меня и улыбнулся.
- В целях вашей же безопасности я не буду это переводить, - ответил он на идеальном английском. - И не рассчитывайте, что я еще раз заговорю на вашем языке, американец.
- Вы жулик, - сказал я по-английски.
- Tant pis, - кивнул он и продолжил (на французском): - Боюсь, Омар расстроился. Потому что я сказал ему, что вы продали телевизор, чтобы купить новый стульчак. А он, крестьянин, поверил в такую глупость. Мои вам совет: купите ему новый телевизор.
- Ни в коем случае, - сказал я.
- Тогда не удивляйтесь, если сегодня вечером он снова придет домой пьяным и попытается выломать вашу дверь. Он совершенный sauvage.
- Попытаю удачу.
- О да, понимаю… крепкий орешек. Впрочем, не такой уж и крепкий, если разревелись вчерашней ночью.
Я постарался не выдать смущения. Не удалось.
- Не знаю, о чем вы говорите…
- Да что уж там, - бросил Сезер. - Омар слышал, как вы рыдали. Сказал, что почти полчаса заливались слезами. Он не пришел к вам сегодня утром требовать деньги за телевизор только потому, что пожалел вас, идиот. Но, поверьте, к вечеру он снова будет в ярости. Это перманентное состояние Омара. В этом вы с ним похожи.
Сезер впился в меня взглядом. Обжигающим, словно вспышка яркого света. Я невольно заморгал и отвернулся.
- Так почему вы плакали, американец? - спросил он.
Я не ответил.
- Тоска по дому? - спросил он.
Подумав мгновение, я кивнул. Он повернулся к окну.
Все мы здесь тоскуем по дому, - услышал я.
6
LA VIE PARISIENNE…
Или, если точнее, моя парижская жизнь.
Первые недели в моей хибаре на улице де Паради она была подчинена такому распорядку.
Почти каждое утро я вставал около восьми. Пока варился кофе, я слушал радиостанцию "Франс-Мюзик" (или, скорее, "France Bavarde", поскольку ведущие, казалось, были не столько увлечены собственно музыкой, сколько бесконечным ее обсуждением). Одевшись, я спускался вниз, в boulangerie на соседней улице де Птит Экюри, где покупал багет за шестьдесят сантимов. Оттуда шел на рынок на улицу дю Фобур Сен-Дени и делал закупки по заранее составленному списку. Шесть ломтиков jambon шесть ломтиков эмментальского сыра, четыре помидора, полдюжины яиц, 200 граммов зеленой фасоли (я быстро освоил метрическую систему мер), 400 граммов какой-нибудь дешевой белой рыбы, 200 граммов самого дешевого мяса, которое не выглядело совсем уж заветренным, три литра vin rouge, пол-литра молока, три литра простой минеральной воды - этого запаса мне хватало на три дня. Стоимость продуктовой корзины никогда не превышала тридцати евро… и это означало, что я мог питаться на шестьдесят евро в неделю.
В те дни, когда я закупал провизию, домой я возвращался к половине первого. Включал свой компьютер и, пока он загружался, варил себе еще кофе, настраиваясь на работу. Я убеждал себя в том, что пятьсот слов - это всего ничего: подумаешь - две страницы. Это была ежедневная норма моего писательского труда.
Две страницы, шесть дней в неделю - итого двенадцать страниц. Если бы мне удалось выдержать такой темп, роман был бы готов через год. При этом мне совсем не хотелось думать о том, что оставшихся денег хватит лишь на то, чтобы обеспечить себе самое примитивное существование в течение трех оплаченных месяцев аренды…
Отметая все, я заставлял себя сосредоточиваться на том, чтобы выдержать дневную норму. Пять сотен слов… Раньше я минут за двадцать выдавал такой объем в своей электронной переписке…
Пятьсот слов. Да ерунда, в самом деле…
Пока ты не пытаешься создать из этих пяти сотен слов некое подобие художественного вымысла, и так изо дня в день.
Мой роман… мой первенец… Хочу сказать, что еще лет двадцать назад я убедил себя в том, что мне суждено его написать. Он должен был стать "Оги Марчем" наших дней, грандиозным плутовским Bildungsroman о тяжелом детстве в Нью-Джерси, которое проходило на фоне нескончаемых семейных дрязг и унылого провинциального консерватизма шестидесятых.
Долгие месяцы, пока я варился в этом кошмаре, заставившем в конце концов уехать из Америки, меня грела лишь мысль о том, что рано или поздно я обязательно отыщу тихое местечко, где смогу излить на бумаге все, что пережито, и наконец доказать миру, что я действительно серьезный писатель, в чем сам никогда не сомневался. Я покажу этим уродам… обычно так, скрежеща зубами, клянется тот, кто потерпел неудачу… или дошел до точки. Относясь к последним, я знал, что это скорее не призыв, порождающий действие, а вопль отчаяния от осознания собственного бессилия.
Пять сотен слов… Таким было мое ежедневное задание, которое не казалось чрезмерным, ведь больше мне не на что было тратить время.