Миновали Старые Выселки, где у дяди Феди Халабруя был свой дом, сданный на все лето чете тихих городских пенсионеров, и где когда-то жил Митя Бабушкин, Наташина симпатия, давний Тонькин обидчик. Где-то он теперь? Сколько звездочек на его погонах?.. Мелькнули слепые, заколоченные досками окна. Дом без хозяев. Грустнее, чем кладбище. Какая-то старуха - лица не видно, - медленно перебирая темными, похожими на рачьи клешни руками, опускала послушный журавль колодца. Он поскрипывал, как сто, а может, и тысячу лет назад.
- А, Санек, ты? Здорово! - тем временем громко, на весь автобус, гаркнул Витька.
Пассажиры вздрогнули: ну и глотка! Вот уж кому микрофон был бы совершенно ни к чему. А он сразу загордился - братец старший, грудь колесом. Оглядел всех едущих с глупым превосходством. Словом, как в песне: "Шофер автобуса - мой лучший друг!" Наташа застыдилась, поморщилась, прошипела:
- Тише, разбудишь!
Повернули на шоссе, разделенное свежим белым пунктиром пополам. Низкое еще солнце светило теперь прямо в лоб автобуса. Шофер протянул руку за дымчатыми очками, тряхнул ими, чтобы расправить дужки, надел. К Наташе и Витьке приблизилась кондукторша - губы накрашенные, сумка на животе.
- Сам, Наташк, заплачу, - отстранил сестру Витька и вместе с мелочью и потертыми бумажками неизвестного назначения вытащил из кармана женскую брошку-звездочку, похожую на старинный орден. Увидел ее у себя на ладони, хмыкнул и поскреб в затылке. - Счас я… секундочку терпенья…
Кондукторша ждала, губы сердечком.
- Катя!.. - окликнул ее водитель в микрофон и, когда кондукторша неохотно подошла на зов, что-то сказал ей, почти на ухо, уже без микрофона.
Она было заупрямилась:
- Да, Шурик, а если контролеры войдут?
- Не суетись, Кать! Под мою ответственность! - последовал ненужно громкий ответ, из которого Наташа поняла, что они поедут без билетов.
- Тонькина, - смущенно пояснил Витька, вертя поблескивающую брошку-звездочку в толстых пальцах. - Колючая, а карманов-то у нее, понимаешь, не было… Дела! Подумает еще, что потеряла, переживать будет! Дорогая она - нет? Не знаешь? - и бережно спрятал брошку под жаркий пиджак, сунул ее в нагрудный карман своей ковбойки.
- Сверкуновский! - позвал шофер в микрофон. - Слышь? Иди - расскажешь, что почем!
- Ага! Иду. Насчет картошки дров поджарить!..
Витька поднялся и вперевалочку, хватаясь за блестящие ручки на спинках сидений, потому что автобус снова поворачивал и сохранить равновесие было трудно, двинулся вперед. Его место тотчас заняли - какой-то дяденька, спасаясь от солнца, которое стало бить в стекла автобуса с другой стороны, пересел туда, где тень. Наташа постеснялась сказать ему, что место занято. Да он и сам видел! Ее внимание привлекла надпись на обочине: "Берегите лес!" Буквы ростом в аршин были сколочены из березовых стволов толщиной в Наташину руку у запястья, и ее всегда занимал, даже мучил один вопрос: валежник ли пошел на эту надпись или лесники, ревнители борьбы за охрану природы, нарубили березки специально для наглядной агитации? Последнее - увы, увы! - казалось ей более вероятным. А Витька до самой автостанции не закрывал рта - болтал о чем-то со знакомым шофером, скалил зубы.
10
У автостанции, рядом с разномастными автобусами, стоял и грузовик с кузовом, набитым мешками, - тот самый, за которым, пыля босыми ногами, гнались мальчишки в Сверкунове, один - удачливый, другой - не очень. Кабина грузовика была пуста, дверцы распахнуты. У заднего борта топтался… Серега-айнцвай.
Наташа вспомнила, что странную эту кличку Серега заработал еще в детстве. Когда мальчишки играли в войну - а во что еще могут играть мальчишки? - Серегу, как самого слабого, трусливого и безропотного, заставляли обычно изображать фашиста или беляка, что, правда, случалось реже, только после какого-нибудь фильма о гражданской войне, показанного днем в клубе, где с детишек брали гривенник за вход, а до реформы - рубль. Серегу убивали, брали в плен, иногда великодушно миловали и отпускали с миром "домой", а иногда, разгорячась, и лупили по-настоящему, до крови, которая немедленно всех отрезвляла… С тех пор прозвище и прилипло к нему как банный лист.
Заметив брата и сестру, сошедших с автобуса, Серега засуетился, стал поспешно натягивать какие-то веревки, перевязывать узлы. Один узел показался ему слишком тугим, и Серега, дуралей такой, даже жалко его стало, потянулся к узлу зубами. "Ой, как бы Витя его не увидел!" - испуганно подумала Наташа и, чтобы отвлечь брата, спросила:
- Витя, а это что там такое?
"Там" - это, конечно, в стороне, противоположной той, где маячил Серега. Однако Наташина наивная уловка не помогла, хотя как раз "там" какие-то люди натягивали колышущийся и вздувающийся брезент на крышу большого круглого балагана. Рядом на сборном фанерном щите был смело и грубо намалеван мотоцикл, несущийся по вертикальной стене. Вытесненный другими зрелищами из больших городов, аттракцион, которого никогда не видела Наташа, забирался в глубинку, где он еще собирал зрителей. Пресыщенность - болезнь века. Никого ничем не удивишь!
- А? Где? Что? - Витька покрутил головой и, разумеется, сразу увидел Серегу-айнцвая. А увидев, лениво проговорил: - Эге! А вот и он, моего сердца чемпион!
Серега замер, будто заколдованный, оставив злосчастный узел в покое. С вытянутой кадыкастой шеей, он показался Наташе таким маленьким, таким жалким, что она задохнулась от брезгливой жалости и дернула брата за рукав:
- Не трогай его, Витя! Не трожь, я тебя очень прошу!
- Э, нет, погоди! - Витька довольно невежливо отмахнулся от сестры и - Сереге, издали, маня пальцем: - А ну-ка, голубок, шагай сюда, шагай, не бойся! Айн, цвай, драй!
Серега послушно приблизился - тихий, скромный.
- Здравствуйте, - вежливенько сказал он и кепчонку с головы прочь, смял ее в кулаке.
"Ага! А вчера, когда в "магнитку" бежал, отвернулся", - с обидой припомнила Наташа. И жалость улетучилась. А брезгливость осталась.
Витька спросил, воинственно подбочась:
- Н-ну, куда путь держишь?
- Я-то, Вить? А в город! Председатель команду дал. Привоза, понимаешь, не будет - понедельник же, глухо все, хоть шаром покати. А мы как раз тут как тут, с картошечкой с последней подкатили, пятиалтынный кило. Всю прямо с кузова расхватают! Вот тебе и деньжата в колхозную кассу для всяких нужд… - Серега поднял глаза к небу. - Председатель у нас - голова! Картошка-то нынче… Основной продукт! Здорово соображает!
Витька заинтересовался:
- Торговать, значит, будешь? Доверили? Поштучно или на вес? Гирьки-то, умница, гляди не перепутай!
На какой-то миг Наташе показалось, что брат ее похож сейчас на огромного сытого кота, который лениво забавляется с маленькой, серенькой, насмерть перепуганной мышью: и кушать сейчас не хочется, мр-р, и отпустить жалко - все-таки деликатес, не всякий день отведать случается.
- Я? Нет, - торопливо ответил Серега. - Я - сгрузить! Вообще - для помощи, на подхвате… А ты, Витя, не обижайся на меня, зла не держи. Я ведь по-глупому, в дым пьяный был. Это Поликарпыч все, его работка! Он стелет мягко, вроде друг задушевный, лучше его на свете нет, а ежли вдуматься… Мог же ведь и не слушать, мало ли кто что по пьянке буровит? Ему б меня в три шеи погнать, а он вежливенько за стол в саду усадил, бумагу дал, карандаш. Лампу-переноску включил, диктует: "Пиши: я, такой-то и такой-то, проживающий там-то и там-то…" Потом понятых собрал и пошел, он свой план выполняет! Меня тоже штрафанул. Вместо спасиба. За появление в нетрезвом состоянии…
Витька прищурился, как при стрельбе в цель:
- А ты думал, премию тебе дадут? Значок на грудь? Тридцать этих, как их, отсчитают, сумма прописью?
- Витя, я на электричку опоздаю, - напомнила, нервничая, Наташа. - Жаль, вчера не уехала! Сам же отговорил! Ну, Витька же! Ты что - глухой?
Но старший брат, не оглядываясь, ответил:
- А зачем тебе электричка? Эти друзья тебя прямо до места доставят! Вроде такси!
- Да-да, Витек, - преданно заглядывая ему в глаза, заспешил, заторопился Серега. - Ну, конечно… Надо только Агафьину сказать будет - Агафьин с нами за главного, ждем его как раз, - может, втроем в кабине поместитесь, ребенка на руках, а я - я в кузове все равно, на мешки сяду, у меня и местечко есть, как сердце чувствовало - приготовил! Сюда-то и я в кабине, а здесь Агафьина заберем. В кузове хорошо - ветерок, видно все! И курить можно.
Наташа даже притопнула ногой:
- В головах у вас ветерок - у обоих! Тесниться еще, вонью дышать бензиновой. Агафьин ваш слюнявый за коленки хватать станет, знаю я его! Ни одной юбки не пропустит. Вон - идет. Вышагивает, будто мистер Твистер! Нет уж. Еду электричкой!
К грузовику, сопровождаемый пожилым степенным шофером, действительно приближался Агафьин - чернявая, золотозубая, таинственная личность, которая проживала здесь, на станции, в многоэтажном доме со всеми городскими удобствами и телефоном, однако работала у них в колхозе - числилась заместителем председателя по общим вопросам. Сам председатель считался мужиком хорошим и душевным, а вот Агафьин - плохим, хуже некуда. Таково было распределение ролей. К слову сказать, Агафьина оно ничуть не тревожило. Кроме улаживания всякого рода спорных дел, которые председатель предусмотрительно перекладывал на его плечи, Агафьин ведал еще "внешними сношениями": пробить, достать, выменять… Вот тут он не знал себе равных, был королем. Старушки потемней, ущемленные им, шамкали, что он не иначе, как цыган по происхождению, потомок ярмарочных барышников и конокрадов, но Агафьину на их речи было наплевать. Свое дело он, бывший железнодорожник, знал назубок, имел связи, а брань на вороту не виснет, дело известное.