- Так чего ж не зашла? - Светка снова принялась упрекать Наташу. - Зазналася, нос задрала, горожанка? Он у тебя и так… Поговорили бы! Или не о чем стало? Учти, в следующий раз не прощу! И мужа приводи - показать! - Засмеялась весело: - Не бойся, не отобью! Куда своего девать, ума не приложишь. Или на базар отвезти - может, какая городская и польстится? В городе дур много! А как маленький твой - растет?
"Тьфу-тьфу три раза!" - в суеверном смятении подумала Наташа, однако вслух ответила:
- Спасибо, ничего… А твои?
Она помнила, что у Светки - близнецы.
- А чего им? - просияла Светка. - Растут! Такие неугомонные, обеих бабок с прабабкою заездили совсем… Ладно, двигайтесь! Я и сама-то на минутку отлучилась - их, бандитов, проведать, посмотреть, как и что!
Подруги звонко чмокнули друг дружку на прощанье, и Наташа вспомнила, как много лет назад, весной, едва с полей сошел снег и чуть подсохло, на дальнем выгоне поставили техническую новинку - "электропастуха": огородили выгон оградой из оголенных, под током, проводов. Брат Витька - он ждал тогда призыва в армию, работал прицепщиком в бригаде механизаторов, по грошу копил деньги на часы, а по вечерам ездил в райцентр, на станцию, на какие-то курсы ДОСААФ, - Витька, первым прикоснувшись к проводу, отдернул руку, отошел к трансформатору, который возвышался над выгоном на липких свежеошкуренных столбах, подул на пальцы и объявил спокойно: "Вольт мало, а бьет сильно! Как сварка в мастерских. Троньте кто. Ага! Кусается? Это вам не батарейки лизать!" И в памяти у Наташи тут же всплыл кисленький приятный вкус, который появлялся во рту, если кончиком языка прикоснуться, будто к мороженому, к контактам батарейки для карманного фонаря, и Наташа тихонечко засмеялась. Какой-то был вкус - крыжовника или недозрелых слив? Вот дура-то блаженная…
Однако и у других тогда настроение было праздничное. Может, виной тому была весна? Мальчишки с ходу придумали себе забаву - с гиканьем и посвистом молодецким, разбойничьим начали прыгать через провода, как их предки прыгали через костры в вечер языческого праздника Ивана Купалы. И каждый воображал, будто он Роберт Шавлакадзе иди Валерий Брумель, будто он - рекордсмен. И без того запуганное, отощавшее за долгую зиму, линяющее стадо сбилось в самом дальнем углу выгона. Витька, который на уроках физики в школе либо молчал, либо ляпал такое, что у учительницы физики уши вяли и она, касаясь пальчиками висков, говорила про его буйную головушку: "Торричеллиева пустота!" - Витька гладил свежеошкуренный столб, к которому липла ладонь, и степенно, словно взрослый, рассуждал об устройстве трансформаторов - видно, в ДОСААФ научили. "Монтер! - шаловливо крикнула ему будущая продавщица Тоня. - Монтер-монтер, штаны протер! Новые надел, а те…"
Закончить она не успела: кто-то из мальчишек чуть помладше, кажется, Митя Бабушкин из Старых Выселок, тогдашняя тайная симпатия Наташи, будущий ее спутник по далеким лыжным прогулкам, подкравшись сзади, толкнул Тоньку, большую уже тогда, нарядную, заневестившуюся, а заодно и Светку Чеснокову, и Наташу, которые, приоткрыв от любопытства рты, стояли рядом с Тонькой, прямо на голые провода. Их здорово тряхнуло - всех троих. Наташа - маленькая была тогда - взвизгнула по-поросячьи и заревела, а Светка, потирая круглую ушибленную коленку, спросила: "Что ж это, и коров так, да?.." - в глазах у нее голубым озером стояли слезы. Разъяренная Тонька, подхватив с земли добрую хворостинку, погналась за обидчиком, оскальзываясь на сыром. Митя Бабушкин, улепетывая, петлял, как заяц, поди поймай его, а Витька обнял липкий столб и хохотал, хохотал…
Ток, впрочем, скоро выключили, ограду сняли. Модернизировать древнейшую профессию пастуха на сей раз не удалось: коровы - рогатые, бестолковые, с металлическими бляхами в ушах, о которых Наташе потом не раз напоминали гардеробные номерки в городских второразрядных столовых, - коровы слишком часто натыкались на провода, удои, и без того по весеннему времени не слишком высокие, упали еще ниже, очевидно, от коровьего глупого недоумения и испуга перед неведомой страшной силой, бьющей по ногам больнее, чем привычный и понятный кнут пастуха. Сматывая длинный провод в кольцо, дядя Федя Халабруй - кто мог знать тогда, что он вскоре станет близким им человеком? - сказал: "Факир был пьян, и фокус не удался". А Светкины голубые глаза, в которых дрожали невылившиеся слезы, накрепко, как стихи, впечатались в Наташину память:
Счастлив тем, что целовал я женщин,
Мял цветы, валялся на траве
И зверье, как братьев наших меньших,
Никогда не бил по голове.
- "Знак Почета" за телят дали, весной ездила получать, - сообщил Халабруй, когда Светка ушагала домой, размахивая, будто солдат, руками. - Эх, работает девка хорошо, как справные хозяева, бывало, на себя, на двор свой трудились… Коляска у них двуспальная. Как на улицу вывезут впереди себя толкать: широкая - автомобиль! Или бегунки, на каких до войны местное руководство каталось - райком, рик, земотдел, уполномоченные из центра всякие, один другого важней, а до них - батюшки по приходам разъезжали: помирающих соборовать, приобщать святых тайн. Рясы, бывало, подоткнут, в шляпах…
"Целая жизнь позади! Есть что вспомнить…" - косясь на отчима, чего-то застыдилась Наташа.
- Да, Наташк, ты отстала, - подхватил, похохатывая, Витька, брат. - Фамилию позоришь! Нехорошо! В следующий раз давай сразу троих, обскачи подругу! Или черненького рожай, всем на удивленье! Студенты-негры у вас в городе есть?
Губами, белыми от гнева, Наташа выговорила:
- Молчи, дурак!
- А что? Я их зимой в Одессе видел - мерзнут ребятки. Даже и жалко их. Воротники подняли, шапки завязали. По-своему: "Бу-бу-бу!.." В Одессе зимой, хотя она мама и юг, холодно! И русского человека до костей пробирает, а их, с экватора… Значит, задание тебе твердое: обскакать! Был я в городе разок - на бегах, на ипподроме. Пиво пили. Рубль выиграл, а мог - десятку! Порядков тогда не знал. Как-нибудь еще съезжу, осенью, ни одного заезда не пропущу! Глядишь, матери на телевизор и наиграю. Верно я говорю, Федь? И все будет, как обещал!
Наташа воскликнула:
- Хоть штаны-то последние назад привези, игрок!
А Витька - ничем его не прошибешь! - гнул свое:
- Давай, Наташк, давай! Тоже орденок на грудь отхватишь - как его? - мать-героиню!
- Ты своих детей сначала заведи, - рассерженно отвечала ему Наташа. - Рассуждаешь… Болтун! И за что тебя только Тонька любит? Даже и проститься к ней не зашел, кавалер! Все вы такие! Давай, дядь Федь, я сама понесу!
Халабруй безропотно передал ей Андрейку. Подошли к остановке. Там было безлюдно. Витька снова взглянул на чужие часы, потом - на букву А, нарисованную на погнутом жестяном листе: под ней едва просматривались цифры расписания, написанные бог весть когда. Почесал в затылке:
- Минуток десять у нас есть, а? Тут рядом… Открыла уж! Сбегать, что ль, сказать ей "до свиданья"?
Халабруй молчал, а Наташа дернула плечом:
- Как знаешь.
- Тогда бегу. Вы тут давайте пока… Я быстро!
- Эй, сумку оставь! - обеспокоенно крикнула Наташа, но Витька уже исчез. - Не язык у братца, а помело, правда, дядя Федя? - Помялась, не зная, как обратиться к отчиму - на "вы" или на "ты". На "вы" вроде бы повежливей, однако в то же время и обидней: будто к чужому, будто к постороннему. - Ордена-то за войну… есть? Вообще - какие награды?
- Есть, - был ответ. - Три. Ну, медали еще…
Наташа осмелела:
- И еще. Давно спросить хочу: зачем сюда, в бедность, в разор, после войны-то возвращаться было?
Вопрос этот давно мучил Наташу. Говорили, что давно, еще до колхозов, отец - или дядя? - Халабруя владел просорушкой, брал сколько-то там фунтов с пуда пшена. А в коллективизацию их как вредный элемент выслали на Север, в холодные края, ликвидировали, словом, как класс.
- Да так как-то… - Халабруй в который уж раз поднес к глазам часы-трофей, вздохнул и закончил без охоты: - Отец, когда помирал, велел, он тогда на шахтах работал, в Сталиногорске, теперь это Тульская область, Новомосковск, и самого потянуло: место рождения! Родина, что ж ты хочешь?
"Разве Тула - это Север? - подумала Наташа. - И как у людей языки врать не устанут?"
Из-за угла выглянул Витька, похожий на кота, позвал, поманил:
- Федор! Федор, сюда! Дело есть! - но тот лишь отрицательно покачал головой.
- Сумку отдай, Витька! - гневно прикрикнула Наташа. - Вода там, деньги, пеленки сухие - все! Без рук оставишь, если автобус подойдет!
- Да вот она, никуда не делась твоя сумка, - ответил брат, подходя. Ну, ясное дело - выпил! И губы у него стали влажные, и в глазах - блеск. - Конфетку хочешь? Нет? Ну, смотри, тебе видней, ты - женщина городская. А то возьми - шоколадная! Ну, надулась как мышь на крупу… То сама к Тоньке гонишь, а то… Ты потом зайди к ней, Федь, там осталось…
Еще некоторое время томились молча. А когда пышущий жаром автобус подкатил, все почувствовали заметное облегчение. Будто гора с плеч. Наташа снова вспомнила про долгие проводы - лишние слезы. К счастью, в автобусе имелись еще свободные, незанятые места. В воскресенье вечером о них и мечтать не следовало. Наташа обрадованно плюхнулась на нагретое солнышком сиденье и, помахав Халабрую на прощанье рукой, заглянула под кружевца. Сухой Андрейка слал - умный мальчик, хороший; личико его было страдальчески сморщено. Наташа вздохнула.
- Сверкуновским привет! - нежданно-негаданно рявкнул шофер автобуса в хриплый микрофончик, и ситцевая занавеска, отделявшая его спину от пассажиров, заколыхалась.