Женщина-бригадир отряхнула землю с ладоней: "Ну, давай знакомиться. Откуда к нам и как тебя зовут?" Я назвалась, ответила. От частых пересказов, что ли, история моя как-то от меня отделилась и начала существовать самостоятельно, сама по себе, - гулять пошла, будто нос майора Ковалева у Гоголя. Или это я сама от нее отделилась? Будто и не со мной было это… Странно! Ведь прошло всего два дня и две ночи, а столько перемен, даже голова кружится, и в слова "по конкурсу не прошла" я вместо горечи вкладываю лишь заученную какую-то, дежурную скорбь - занавеска, должная прикрыть мое равнодушие и мою усталость. Так старушки наши сельские, помянув в разговоре покойника, который и при жизни-то своей был им глубоко безразличен, бормочут механически: "Царствие ему небесное!" - и говорят дальше, о своем, близком, кровном. А вставь в их речь вместо благочестивых слов: "И хрен с ним! Всех погостов не оплачешь!" - ничего не изменится. Ровно ничего.
Однако женщина-бригадир приняла мой рассказ близко к сердцу, покачала головой под шерстяной лыжной шапочкой, плотно повязанной платочком: "Вот и моя… В десятый, дылда, перешла, а куда дальше? Ни о чем думать не хочет… Как бы подол обрезать покороче и в гости к кому-нибудь закатиться - задом под музыку потрясти! Ко дню рожденья ей отец магнитофон за двести рублей купил, я против была, и меня не послушал, - мало; теперь проигрыватель-стерео ей подавай, рублей за триста. На танцы, правда, не ходит - брезгует. "Какое убожество! - говорит. - Фи!" Воспитали аристократку!" - "И я…" - осмелилась вставить я и удостоилась быстрого, оценивающего, похожего на укол взгляда: "А что - ты? Не царевна, нет? Не княжна?" - "Я не о том… На танцы я никогда не ходила. И не брезговала, а так… стеснялась". - "А-а! - И вдруг улыбнулась по-молодому, подмигнула мне, веселые морщинки возле глаз: - А я любила. С ранних лет. Ох, бывало, медом не корми, как музыку услышу, ноги сами…
Расступись, народ, пошире,
Дай каблук скорей сломать!
И все едино было - оркестр, гармонь, патефон. Пластинки дисками тогда не называли. А вальс и посейчас люблю. Пропадай моя головушка!.. Заслышу где, а сердечко замрет: так бы и закружилась, ног не чуя… Но - ближе к делу давай. Меня Верой Поликарповной зовут, можно - тетя Вера…" - "А… а брат у вас есть?" - спросила я, вспомнив не самого Ивана Поликарповича, нашего участкового, которого боялась в детстве не меньше самой Мани-чепурной, а синий, вечно забрызганный грязью мотоцикл с коляской, стоявший либо перед домом его, либо во дворе под навесом. "Карданная передача! - внушал мне, бывало, здоровенный братец мой Витька, допризывник еще тогда, для пущей важности воздев палец к небу. - Эх, мне б такой!"
"Брат? Есть. И даже два". - "Милиционеры?" - "Нет. Почему это? Один - моряк, другой здесь, в городе, холодильники чинит в ателье. И по домам ходит - по вызовам. Рублик к рублику - бога-атый! Сыт, пьян и нос в табаке. А почему - милиционер?" - "У нас есть, живет… Поликарпович, вам по отцу тезка…" - "Ну, это бывает. Не Ивановичи мы, конечно, но… Раньше имена позатейливей выбирали, по святцам: тут и Теофил тебе, и Галактион, и Влас, и Поликарп, и Кузьма с матушкой своей знаменитой… Это сейчас одни Славики да Сережи! А с милиционером так было. Брат из Мурманска в гости пожаловал, от которого диски-то эти идут, морячок, а моя тогда маленькая была. "Ой, дядечка! - звенит голоском, а сама ну его за пуговицы золотые дергать! - Какая ж форма на тебе красивая! Почти как у милиционера". А он возьми да и обидься, чисто выбритый и слегка пьяный. Честь мундира задета! Ребенка с колен ссадил, пытает: "Это кто тебя, деточка, научил? Папа, да? Папа?" Девка, конечно, в рев. И он до вечера губы надул. На пятилетнюю! Что ты с ним делать станешь? Чемоданы свои шикарные ко второму брату перетаскивать собрался. "Я в чужих портах державу представляю, кажется, не каботажник какой-то, диплом штурмана получил, женщину по три месяца не вижу, только в кино, а меня ниже этого, который на перекрестке, в валенках с галошами, палкой машет, поставили в твоем доме, сестра!" - "И что? Чего разнюнился-то? - говорю. Совсем терпение мое лопнуло! - Тот, на перекрестке-то, он тоже для дела поставлен. Регулирует. У нас начальник цеха разбился вон прошлый год на новой "Победе". В сорок лет на кладбище отнесли!" - "Ах, сестра, сестра! Как ты не понимаешь, сестра?.." А что - сестра? Что понимать-то тут? Вот если бы девка моя его не за пуговицы с якорями, а за волосы рвала, какие остались… Нет, мужики - они дольше нас, баб, детьми остаются. Иной всю жизнь, в какую форму его ни наряди, хоть всего обшей шевронами золотыми, а он все как пионер, в коротких штанах…"
И ты, Володя, будешь не прав, если подумаешь, что то была всего лишь бабья праздная болтовня и что зря я тебе ее пересказываю. Нет, тут дело в другом. И пожалуйста, не улыбайся своей улыбкой скептической, не надо! Во-первых, Вера Поликарповна, говоря со мной, не спустя рукава стояла, а работала, двигалась беспрестанно, делала свое дело, да как ловко-то, любо-дорого поглядеть, даже если не знаешь, а только догадываешься, в чем здесь суть. А во-вторых и в-главных, она не так просто со мной болтала, а с умыслом: ждала она, когда я озираться перестану и вздрагивать, будто меня кнутом сзади стегают или же овод укусил; давала мне время опомниться, попривыкнуть к тому, что я с перепугу-то сочла адом… Чуткая она, понимаешь?
Ах, бригадир вы наш, Вера Поликарповна! Нет у меня слов, достойных вас, кроме самых-самых высоких. Если надо будет, я вам в ножки поклонюсь, никого стесняться не стану. Выздоравливайте скорей… Помните, я сказала, когда в больницу вас проведать пришла, что завидую вашей дочери-студентке? А вы еще отвели глаза и утешили меня: мол, и я могу, если захочу, поступить в институт, например, на вечернее, чтобы без отрыва, ребенок, мол, этому не помеха? Нет-нет, не о зависти к студенчеству вашей дочери шла тогда речь… Да ведь вы сразу поняли, в чем дело, только виду не подали! Из деликатности. Я догадалась! Совестно мне стало, потому так быстро и распрощалась, ушла. Человек хворает, его боли мучают, он куска не может проглотить спокойно, а я к нему явилась со своим клубком - помогите распутать!
Другие идеал для себя в истории ищут или в литературе. А вот спросили бы меня, на кого я хочу быть похожа, я бы сразу ответила: на вас! Ни на секунду бы не задумалась! Мне кажется, что душевность - это все. Самое главное! И стоит мне увидеть вас или просто вспомнить, как в голову сразу приходит песенка из радиопостановки детской, по Андерсену, - про Августина. Ее там колокольцы вызванивают, пока принцесса - не без корысти, правда, - целует свинопаса, ахают фрейлины, стоящие вокруг них кружком, а король на балконе, не веря глазам своим, протирает очки. И я про себя, а то и вслух напеваю, мурлычу себе под нос:
Ах, Вера Поликарповна,
Карповна,
Карповна…
Глупо, да? Патока? И все-таки ты улыбнулся, Володя! А ну-ка, скажи еще: "Мой друг Аркадий, не говори красиво!" - и про мелодию мещанскую съязви как-нибудь побольней. Но что поделаешь, если я иначе говорить не научена? А человечность заслуживает благодарности, верно? Или ты не согласен?
Ни как привыкала я к своей работе, ни тем более про технологию литья - я не инженер, да и инженером-то быть мне как-то расхотелось, - я тебе рассказывать не стану. Дело мое оказалось не таким уж и сложным, хотя, как и любое другое дело, которым занимаешься всерьез, требовало навыка, сноровки и смекалки. Но я ничего - свыклась. И Вера Поликарповна сделала так, что я и месяца в ученицах не проходила.
Сначала меня мучила жажда: жара, пыль, гарь. Первые дни я то и дело бегала к крану, где руки моют и осьмушки мыла хозяйственного лежат, суровой ниткой нарезанные, всякий день новые, а потом приметила в углу цеха, на участке обрубщиков, автомат с газировкой, по виду точно такой же, как на улицах и вокзале, монетки загодя приготовила трехкопеечные… Подошла, а куда монетки совать? Некуда! И стакана нет, вместо него на мойке вверх дном банка полулитровая, а рядом, в другой банке, соль. Мокрая, серая, гнутая ложка в ней торчит. Как быть? Пить-то еще пуще охота! Пока я голову ломала, какой-то старичок подскочил, бровастый, жилистый, в кнопку черным пальцем ткнул… нет, не полилось - обрушилось: банка враз полна, пузырьки стеклянные бока облепили. Старичок подмигивает: "Пей! Солить будешь?" Я даже вздрогнула: куда же ее солить? Солить ее я потом научилась…
А тогда вода и без этого шершавой теркой прошла по горлу. Холодная! Будто наждак. Хорошо! Поставила я банку на место, на кружок мойки, на дно нажала, чтобы сполоснулась она, уходить собралась, а старичок мне - сквозь грохот, сквозь треск отбойных молотков: "Куда? Хитра ты, девка! А деньги?" Юмора я, конечно, не поняла, не почуяла, сую ему три копейки. Он на меня глянул чертом: "Мало! - Ну, потом смилостивился: - Ладно, с получки отдашь. Не забудь!" Еще парни подошли - послушать, что я отвечу. "Хорошо! - говорю. - Отдам. А сколько?" Кэ-эк они грохнули… Ну, убежала я. А в ушах остался хохот этих чумазых.
Как пройдешь через центральную заводскую проходную, так она и начинается - Аллея почета: большие портреты на ножках в землю врыты. На них глядя, я и узнала, что фамилия старого шутника - Умихин, бригадир. Там-то он серьезным нарисован, с орденом Ленина, а в жизни… Встретит - спрашивает: "Когда должок, девка, отдашь?" Ну, я ему в тон: "Должна - не спорю, отдам нескоро!" Смеется, пальцем грозит. Однако он и серьезным может быть. Даже грозным. Однажды, за меня же и заступаясь… Но все это случилось потом.