А я - я, не чуя вкуса, будто они ватные, сжевала в институтском буфете полдесятка пирожков с чем-то и отправилась в общежитие - спать, спать. И - уснула. Вот дура-то! И проспала бы долго, но изжога разбудила меня. Вода, которую я пила из крана, отдавала хлором. Бр-р! В общежитии - ни души, гулкая пустота, мне стало жутко от одиночества, и я снова побрела в институт. Зачем? Ведь знала же, что чудес не бывает. Наверное, и солнце мне в тот день казалось черным. Не помню.
Но хорошо помню, как испугало меня твое лицо, когда ты попался мне навстречу. Случайность? Может быть. Однако и столкновение "Титаника" с айсбергом, блуждавшим в океанской ночи, тоже было случайностью, невероятной почти. Я читала, что это событие тогдашние газеты назвали "величайшей катастрофой двадцатого века". Поспешили, конечно. Наш век только начинался, и главные его события, главные катаклизмы были еще впереди: мировые войны, революции, распад некогда могущественных империй, газовые камеры, водородные бомбы, искусственные спутники, полет на Луну, заложники, угон самолетов…
Сейчас, когда я стала матерью и должна думать о будущем нашего сына - да-да, не удивляйся, пожалуйста, у нас с тобою есть сын, да еще какой мальчик хороший! - я иной раз пугаюсь: вдруг самое страшное, что припас для нас век, еще впереди? Эти ракеты, лодки подводные… Кому, скажи, какому богу молиться, чтобы не было войны?
"Что?" - помню, спросила я, заглядывая тебе в лицо. Даже, кажется, взяла тебя за руку. "Ничего! Два шара вкатили! - ответил ты. - И правильно! Ах я осел! Надо было самому писать. Понадеялся…" Конечно, не одному тебе тот хлюст всучил свои фотографии. Сделал хороший бизнес. Несколько сочинений, схожих до последней запятой, - тут и младенец бы догадался, в чем дело. А преподаватели не младенцы. Но держался ты сравнительно достойно - ругал только себя самого.
Правда, спросить, как обстоят дела у меня, ты догадался значительно позже, когда мы сидели в каком-то пыльном скверике и уже вечерело. Мимо, в туго подпоясанной полотняной гимнастерочке, прошел суворовец с девочкой - красивая пара! И знаешь, у меня язык не повернулся сказать, что и я провалилась. Ну, не прошла по конкурсу, не набрала нужных баллов - какая разница? Суть-то одна: фиаско. Тех же щей, да пожиже влей. Пшик. "У меня? У меня все в порядке!" - выпалила я. Как из пушки, неожиданно для себя самой, честное слово! "Поздравляю! Нет, правда. Я очень за вас рад!" - как-то криво улыбнулся ты, а я - отступать было некуда - начала говорить, что не стоит так сильно расстраиваться, все еще впереди, что можно хорошенько подготовиться и успешно повторить попытку на следующий год, словом, все то, что принято говорить - и говорят - в подобных случаях.
Собственно, убеждала-то я себя, однако ты не подозревал об этом и иронически усмехался: мели, Емеля! Сытый, мол, голодного не уразумеет. А я, подзадоренная тобой, молола, молола… Откуда и слова брались? С этого все и началось.
На следующий день ты уезжал домой - в свои "город заборов", как ты назвал его, кривя и покусывая губы. Я и сейчас, будто наяву, вижу это выражение твоего лица: скептическое и в то же время детское, жалкое… Наверное, мне не следовало провожать тебя - кто я была тебе, в конце концов? - но я вызвалась. Понимаешь, мне все казалось, что ты задумал нехорошее… задумал что-то сделать с собой. Назойливая, дикая мысль. Я даже ночью вскакивала, и недовольные девочки-соседки, которым я мешала спать, потом сказали - кричала: такие жуткие мне снились сны.
А при свете дня, на людном вокзале, у нас все пошло как-то не так: чемоданы, узлы - народ вокруг толкался немилосердно, а мы молчали, толпа разъединяла нас, и только в самый последний миг, уже из вагона, ты крикнул мне, почему-то, как в первый день, назвав меня на "вы": "Как ваше отчество? Я напишу вам! Главпочтамт, до востребования!" Я ответила, и поезд ушел.
В тот день я снова очутилась на вокзале. С чемоданом. Но не уехала. Доски с объявлениями, которые опоясывали привокзальную площадь на уровне человеческого роста, задержали меня. Да и что мне было делать дома? Выслушивать сочувственные слова? Усмехаться иронически, как ты, я не умею. И мама моя как раз… скажем так: "вышла замуж". На старости лет. За вдовца. Ненавижу это их слово - "сошлись"!
И вот я, за пятиалтынный сбагрив чемодан в подвальную камеру хранения, в душном, битком набитом автобусе поехала на далекую окраину города - в отдел кадров завода, на котором работаю и по сей день. Да-да, работаю, а не учусь, как ты до сих пор думал, Володя. В заводском объявлении, отпечатанном в типографии, меня приманила красная строка-посул: "Одиноким предоставляется благоустроенное общежитие".
На месте выяснилось, что предоставляется, благоустроенное, но не всем. Пойдешь в литейный, котельно-сварочный или кузнечный цех - дадут место; хочешь работать там, где полегче и почище, - найди сначала себе частную квартиру, пропишись сумей, а потом уж устраиваться приходи, потом - милости просим! Так мне объяснила пожилая хмурая женщина из отдела кадров. Бродить по бесконечным улочкам городских предместий, где дома почти такие же, как и у нас в селе, только посытей, покичливей, что ли, и поставлены они куда теснее; заглядывать в каждый двор, будто побирушка, будто наша сельская дурочка Маня-чепурная, которой нас с детства стращали; просить и жалко улыбаться, когда откажут… Нет, такая перспектива не обрадовала меня, и я сразу согласилась на литейный.
Ночью на вокзале было страшновато. Толкая людей и что-то бормоча себе под нос, бродили пьяные. Шныряли и трезвые, быстрые, без багажа… с их бесстыжими, куда-то зовущими, на что-то намекающими взглядами лучше было не встречаться. Но в конце концов я отыскала себе местечко, села… Разбудило меня грубое прикосновение. Это молодой, сердитый с виду милиционер тряс меня за плечо. "Тут спать не разрешается! Покажи билет! Куда едешь?" Боже мой! Как же я перепугалась! Решетки тюремные, какие-то сырые подземелья померещились мне спросонок. Милиционер ждал ответа - барабанил пальцами по мундиру, между ясными пуговицами, выше живота. А что отвечать? Куда я еду? Почему на вокзале?
Вступилась за меня женщина в очках, которая сидела напротив, бережно держа на руках спящего малыша. "Молодой человек! - сказала она милиционеру строго. - Во-первых, почему это "ты"? Разве вас в органах элементарной вежливости не учат? Вы для окружающих обязаны быть образцом! А во-вторых, вон ваша обязанность!"
Милицейской "обязанностью" был, оказывается мужичок, который спал прямо на мокром кафельном полу, боком привалясь к жужжащему автомату с газировкой, - конечно, пьяный. Или больной. Заразный какой-нибудь. Но в обоих случаях следовало принять меры. Милиционер молча покачался возле нас с пятки на носок, потом так же покачался возле пьяного, разглядывая его, а наглядевшись вдосталь, делся куда-то. Я за ним не следила.
Моя заступница улыбнулась и шепнула мне: "Вы ему просто понравились. Хотел полюбезничать, время скоротать, а вы сразу пугаться!" - "Да ну их всех!" - расхрабрилась я, позабыв недавние страхи. Женщина в очках оказалась очень приятной. Такая сердечная! Москвичка. Вместе с младшим сыном гостила как раз где-то в окрестностях твоего "города заборов", на родине мужа, сам он поехать с ними не смог - старшие дети, работа. Здесь у них была пересадка. Проходящий поезд, на который они через вокзальную "Комнату матери и ребенка" достали себе билеты, выбился из расписания и безбожно запаздывал, знакомых у них здесь ни души, и ей с сыном, как и мне, осталось только одно - коротать ночь на вокзале.
"Ненавижу вокзалы летом! Неразбериху эту, толчею, кутерьму! В Москве на трех вокзалах сейчас… представляю!" - воскликнула она. Мы так славно поговорили. Разоткровенничались, особенно я. Все выложила! По очереди стерегли друг дружке места, а я еще - ее вещи и ребенка. Симпатичный мальчик. От него, спящего, такого тяжеленького, теплого, как вот от нашего Андрейки сейчас, веяло… ну, детством, что ли? А когда утром прощались, она дала мне свой московский адрес и телефон. Я и до сих пор ей к каждому празднику поздравительные открытки шлю, какие покрасивее, выбираю, а она - мне, правда, реже.
Утром я совершила ошибку, за которую весь день потом казнила себя. Не надо было мне забирать из камеры чемодан. Ох, и намыкалась же я с ним! Он тяжеленный был - из-за книг. Чтобы работать в горячем цехе, нужно, оказывается, разрешение врачей, медицинская справка. Форма № 286, которую дают поступающим в вузы и техникумы, здесь не годилась, и меня направили в заводскую поликлинику. Хорош, должно быть, был вид у меня, когда я заявилась туда с чемоданом. Он же мне все ноги отбил, руки оттянул, проклятый! И хоть бы новый был, выглядел прилично, а то так - древность фанерная.
Правда, и помог здорово: врач-терапевт, смешной такой дядечка, пожилой уже, когда я ввалилась к нему, испугался - в шутку, конечно, - замахал руками: "Вы что, девушка, пришли сюда навеки поселиться? А мне куда прикажете? А пациентам?" Ну, я рассказала ему, в чем дело. Говорю, а сама не знаю, смеяться мне или белугой реветь. А доктор мне: "Поступали? Куда? Не в медицинский наш, нет? Медицине следует обучаться в столицах… Что? Совершенно никакой склонности? Жаль-жаль… А то бы мы вас медсестрицей оформили. Или в регистратуру - искать карточки, писать больничные листы. Почерк хороший?.. Обыкновенный?.. Ах, общежитие? Иначе не дают, а вам жить негде?.. Да-да, конечно, сам много лет без квартиры жил, понимаю…"
Потом он сам, без очереди, сводил меня к окулисту, к невропатологу и в рентгеновский кабинет, сам написал нужную справку, а назад, к отделу кадров, я и мой облезлый чемодан подъехали на "Москвиче" с крестами на дверцах. Вот так-то! Автомобиль не роскошь, но средство передвижения. Жаль, что доступно оно пока не всем. Или всем? Автобус - тоже автомобиль. А не нравится тесниться в автобусе, садись в такси.