- Хорошее имя. С него фактически начинается первая русская летопись, "Повесть временных лет". С него и с парной бани, увиденной, так сказать, глазами иностранца. Я, признаться, долго веселилась, когда прочла. Все минуло, язык изменился, реки обмелели, исчезли леса, а баня так и осталась баней, веники - вениками. И орден высший со времен Петра Великого в Российской империи был - "Андрей Первозванный", голубая лента через плечо. И флаг андреевский, в песнях воспетый, - косой крест голубой на белом поле…
Но тут Наташа непочтительно перебила ее:
- Нет-нет, Марья Гавриловна, я так не могу! Возьмите деньги, возьмите.
- Хорошо. Тогда мы сделаем по-другому. Я скоро буду в городе, и долго, зайду к тебе, и мы рассчитаемся. Продиктуй мне свой адрес, на чем и как доехать от вокзала… - Марья Гавриловна взялась за карандаш.
Наташа продиктовала ей адрес общежития, назвала номер автобуса, остановку. О том, что она собирается уйти оттуда, уволиться с завода, уже и заявление подано в отдел кадров, Наташа старой учительнице не сказала. Не повернулся язык. Та ведь спросит: куда? Далеко ли ты, горе луковое, собралась с ребенком на руках? А что ответить? Лишние деньги сейчас пришлись бы Наташе очень кстати. И, сделав небольшое усилие над собой, Наташа решила взять их. Стыдновато было, конечно. "Я ей пришлю… потом. Обязательно пришлю!" - поспешно, воровски подумала она и, чтобы отвязаться от докучливой мыслишки о том, когда оно, это "потом", будет, спросила:
- Марья Гавриловна, немых - лечат?
- Наверное. Точно не скажу. Медицина ведь не стоит на месте, она прогрессирует. Знаешь, я читала книгу. Недавно. Ее написала замечательная женщина. Да-да, именно замечательная. Поразительная - иного слова не подберешь. Ольга Скороходова. Она не только глуха и нема, она еще и слепа от рождения. Представляешь? Почти все двери в мир для нее закрыты, замурованы, и однако… Она сумела стать ученой, кандидатом наук, внесла посильный вклад, в то время как другие, здоровые…
Здоровые?.. И сразу - мурашки по спине, неизреченное чувство жути. Как позавчера ночью, в электричке. А сколько раз до этого, при одной мысли? Не сочтешь ведь! Наташа, когда была беременна, часто и со страхом думала об уродцах от рождения: слепцах, горбунах, слабоумных и шестипалых. Когда в роддоме сестра с марлевой повязкой на лице, закрывавшей ей нос и рот, вздувавшейся и опадавшей от дыхания, поднесла к ней сына - знакомиться, первое, что сделала Наташа, это пересчитала пальчики на вялых колбасках его рук и ног. Двадцать? - Двадцать! Сразу легче стало. И остальное с виду было в порядке, только очень уж жалкенькое, до кома в горле: краники, винтики, бинт па пупочке. "Нам одеться - только подпоясаться! Ишь разоспался, соня! С мамашей-то родной поздоровайся!" - пропела сквозь свою марлю сестра и шлепнула Андрейку по сморщенным ягодичкам. Он сразу подал голосок. Голос, да какой! Именно по голосу Наташа начала узнавать сына: "И моего везут… мой!" Тут бы и успокоиться, но на смену старым страхам явились новые, сомкнутым строем. Одни несметные рати вирусов и микробов чего стоят. А диатез, как нынче именуют золотуху? Простуда? Кирпич, который может ненароком свалиться с крыши? И главным смыслом жизни сделалось - защитить, уберечь, спасти…
- Не всем же кандидатами-то быть!
- Не всем. Ты права. Но надо иметь цель, стремиться… - наставительно сказала Марья Гавриловна.
- Я и стремлюсь. Милостыни не прошу, карточками по электричкам не торгую!
- Какими карточками?
- Такими… голыми! - ляпнула Наташа. - Не новогодними же, не с Восьмым марта!
Стоп! Как эта двадцатилетняя девчонка сумела проникнуть в ее недавние мысли, прочесть их? Ох, стыд-то какой! И Марья Гавриловна осторожно спросила:
- А как… как ты догадалась?
- Позавчера сама видела!
Кажется, пронесло. Не то! Совсем не то. Ф-фу! Подобное было с Марьей Гавриловной, когда племянник покойного попа, явившийся за наследством, предложил ей забрать, буквально навязал старый дядин телевизор. Она знала, что он обнаружил папку с гравюрами и собирается увезти ее с собой в Москву. "Уж не за дядину ли наложницу он меня принимает?" - переполошилась Марья Гавриловна. Однако телевизор взять пришлось. Иначе племянник обещал выбросить его на дорогу. И выбросил бы - решительный человек. Интеллигент, а замашки купеческие.
- Где?
- Да в электричке же! Когда домой ехали. Немой продавал. Пижон такой, морда нахальная! С усами. И цену написал - два рубля! Немые плачут, не знаете?
Ах, да чепуха это - чтение мыслей. Шарлатанство! Правильно о них недавно в "Литературке"… Очень хорошая газета, в ней - обо всем!
- Конечно, плачут. А ты как думала? Люди же, живые люди! Когда боль… Или горе. В каком-то смысле они, может быть, гораздо чувствительнее нас. Осязание, например… Скороходова стихи пишет.
- Стихи-и?
И - карточки. Вот и сочетай их! Соседка по комнате, Катька, ходила в заводской народный театр, была там кем-то вроде примы. Таню собиралась играть в известной пьесе, которую раньше по радио любили передавать, "Театр у микрофона". Наташа вспомнила, как один из Катькиных друзей - приятелей театральных декламировал, забредя как-то к ним в комнату - в гости:
Н-немых обсчитали.
Н-немы-я вопили.
Медяшек медали
Влипали в опилки…
Самого гостя немым назвать нельзя было. О нет! Отнюдь. Орал он с таким подвывом, что разбудил Андрейку, и тот заплакал. Катька прикрикнула на гостя сердито, погрозила пальцем, он качнулся, притих, сел, и они в два голоса, шепотом поругали режиссера Рычкова, который, оказывается, никому не дает ходу, камень на дороге, носит на лацкане пиджака значок хорового общества в тщеславной и напрасной надежде на то, что знак этот примут за институтский ромбик, спутают, а сам окончил лишь какие-то краткосрочные курсы культпросвета, да и вообще он, Рычков, профессионально несостоятелен, в искусстве разбирается как свинья в апельсинах. По их словам получалось, что режиссер в театре - это тот человек, который всем мешает. И за что ему только деньги платят - единственному в самодеятельной труппе? Потом гость ушел, перехватив у Катьки в долг три рубля и виновато улыбнувшись Наташе на прощанье. Забавные они все - эти, из самодеятельности. Жалкие и одновременно напыщенные, как мамин петушок-леггорн, и одеваются не по-людски, с каким-то дешевым шиком. Шарф метра в два, например, с дырками… Богема!
- Только вы, Марья Гавриловна, обязательно приезжайте. Адрес у вас есть. Хорошо?
- Конечно, Наташенька, конечно!
Еще немного поболтав о Наташиных одноклассниках - кто из них сейчас где и чем занимается, - они распрощались. Чуточку надоели друг дружке. Такое случается - после взаимных откровений. Закрылась дверь библиотеки, и по обе ее стороны вздохнули с облегчением: наконец-то!.. По знакомой до последнего сучка на перилах, но почему-то до странности сузившейся лестнице Наташа спустилась вниз, прошла мимо нагромождения парт, заглянула мимоходом в пустой класс, увидела покрытую меловыми разводами доску, забытый на гвоздике плакатик "Правописание безударных гласных", подклеенный во многих местах и серый от старости и пыли, а на учительском столе, который одиноко стоял у окна, - увядший цветок в бутылке от молока.
Наискосок от школьных ворот, на улице, окруженная мальчишками-велосипедистами, топталась постаревшая Маня-чепурная. Смуглое, как бы обугленное лицо. Пыль, словно серые носки, покрывала ее босые, темные от загара и грязи ноги. Велосипеды были с моторчиками и без, один - гоночный, щегольской, с рулем, закрученным вниз, будто рога барана. Пахло горелым маслом и бензином. Маня шлепнула себя по бедрам и заголосила:
Я еще молодая девчонка,
Но душе моей тысяча лет…
Наверное, кто-то поднес ей стаканчик - для потехи. Ишь развеселилась, раскаркалась. "Конечно, бич…" - вздохнула Наташа и, низко опустив голову, чтобы не видеть страшного лица состарившейся дурочки, прошла мимо.
7
Итак, решено: домой возврата нет! Красивая фраза, заголовок чего-то. И правда это, и нет: можно и наоборот сказать, и будет верно. С войны, с чужбины - куда? Домой! А как же ей, Наташе? Домой, как в прошлое, возврата нет. Приговор окончательный, обжалование не подлежит, а значит… Значит, оглянувшись и погрустив, припомнив все, что было, надо думать о том, что впереди, - о будущем, своем и сына; надо строить дом - свой, новый. Придет время, и из Наташиного гнезда вылетит подросший, оперившийся птенец, расправит крылья… Это, наверное, и есть жизнь.
А пока:
Вечерняя отрада - вспоминать,
Кому она, скажите, незнакома?
На склоне лет присесть у водоема,
Смущая вод задумчивую гладь,
Не жизнь, а призрак жизни невесомый,
Не дом, а только тень былого дома
Из памяти послушной вызывать…
Между тем давно отужинали, поиграли в лото - семейно, лениво, без азарта. Мать, уже облаченная в непомерно просторную и измятую ночную рубаху, сорвала очередной листок с красным числом с календаря, щурясь без очков, прочла его обратную сторону и, глянув за занавеску, спросила у дочери:
- Спать будем?
Дядя Федя и Витька уже легли в сарайчике - там прохладнее. Можно разговаривать и курить.
- Ага. Спокойной ночи, ма, - тихо ответила Наташа.
- О-хо-хо! - сказала мать и, зевнув, быстро перекрестила рот. Скупость в ней, как в Плюшкине, с годами прорезалась настоящая, а вот богомольность - напускная. - День и ночь - сутки прочь. Вот тебе и выходной день, воскресенье! И всю жизнью так. Значит, завтра едешь?
- Да. Едем.
Догадайся, скажи: "Оставайся, дочка!"
- Ну, ладно, в час добрый… Я там перегладила все, пока ты гуляла. И своего много было, аж руки гудят! Пеленки, как ты наказывала, с двух сторон…