И вот - широкое, из желтоватого камня крыльцо, истертое от времени, как лошадиные зубы. Наташа остановилась. Сюда, до эры электричества, на переменках выскакивала патлатая, неряшливая, нервная школьная уборщица, трясла колокольцем на болтающейся деревянной ручке. Это и был звонок. Иногда колокольчик пропадал - его крали. Конечно, не насовсем, однако и это считалось подвигом: уборщица, поймав виновного, которого выдергивала из хохочущей, беснующейся детской толпы с безошибочным чутьем истерички, могла оттрепать ему уши, пока дотащит его, упирающегося, до угловой директорской каморки, громко именуемой "кабинетом", да там нагоняй, водопад нотаций, пророчества одно страшней другого, угроза колонией для несовершеннолетних, да еще дома вечером ремень отцов или материны подзатыльники и слезы. Наташа хорошо помнит: с Витькой случалось. Ухарь был, что и говорить. Сорок бочек арестантов!
Мимо школьных ворот, угнув голову в пыльной кепке, прошмыгнул один из тех, кто за все школьные годы ни разу не осмелился стащить колокольчик. А других подбивал, паразит! Да, это он и есть - Серега-айнцвай, обидчик недавний мамин. Кто ж еще? Затруханный, старообразный, в руке - кошелка бабья драная, и слышно в тишине, как в ней бренчит, позвякивает порожняя посуда. В магазин спешит, в "Магнитку", за живительной влагой. Числом поболее, ценою подешевле! Сказать бы Тоне, чтоб ничего ему не отпускала. Ишь сделал вид, будто не заметил Наташу. Мало ли, мол, вас тут, бездельниц городских, шляется в казенных дворах - сельсоветском, колхозном, школьном и там, где фельдшерский пункт и флаг с крестом? Работник выискался. Стахановец! Навоз вилами перебрасывать, а на большее он не годен.
"Но может быть, он меня за учительницу принял - новую, молодую? Прислали по распределению. Мало ли кто на кого похож? - толкнув тугую школьную дверь, польщенно подумала Наташа, однако вспомнила о цели своего визита сюда и пригорюнилась: - Сто рублей - это, конечно, много. Однако надо же когда-то кончать. И я, дурочка, хороша: с дрожжами-то. А бегала - доставала".
Школа, родная школа готовилась к летнему ремонту. По ней гуляли сквознячки, было в ней прохладно и сумрачно. В коридоре, одна на другой, в шатком равновесии громоздились парты. Наташа знала: библиотека на втором этаже.
Как раз в том сентябре, когда она пошла в первый класс, его, этаж этот, достраивали. Над головой раздавался стук, отвлекал. То и дело там, наверху, что-то гулко падало. На переменках дежурные с повязками на рукавах отгоняли малышей от лестницы, на которой еще не было перил. В лучах солнца буйно клубилась пыль - цементная, известковая, меловая. Большое начальство, приехавшее в село на "Победе" с двумя ведущими мостами, прилюдно бранило самого старшего из строителей, который и сам при случае за словом в карман не лазил, но теперь, потупясь, молчал, краснел. "Скрыл! Проволынил! - бушевало начальство. - Фельетона ждешь? Оргвыводов? Район компрометируешь! Земство, понимаешь, в старину лучше, чем ты, советский прораб, строило!"
Потом откуда-то прислали еще рабочих, и в неделю все было закончено. Последний кровельщик, подпоясанный длинной веревкой, спустился с крыши под восхищенный вздох мальчишек. К забору, подальше от глаз, штукатуры в заскорузлых комбинезонах бросили боком ящик от раствора. В коридоре и классах второго этажа засияли окна, жирно заблестели крашеные полы. Те, кому досталось там учиться, долго задирали перед первоэтажниками носы. "Ну, нравится вам тут, дети?" - спросило начальство, снова прибывшее на "Победе", когда в сопровождении притихшего директора школы прогулялось по новому этажу. "Ага! Нравится!" - вразнобой загалдела мелюзга, а среди них и Наташа. Обута она была в новые жесткие ботинки, от которых к концу дня нестерпимо болели ноги. "Вот как взрослые для вас… ничего не жалеем! И чтоб мне здесь на одни пятерки учиться!"
Пожелание начальством было высказано благое, и Наташа по мере сил старалась его исполнить. Правда, до тех немногих девочек и одного-единственного мальчика, фотографии которых в обрамлении желтой или серебристой фольги блекли на стенде "Наши медалисты", ей было далеко. "А жаль! И жизнь бы, может, по другому руслу пошла… Ах, да чего там? Раньше жалеть надо было. Снявши голову, по волосам не плачут…" - решила Наташа и, распахнув дверь с надколотой стеклянной табличкой "Библиотека", вдохнула застоявшийся, пропахший пылью воздух:
- Здравствуйте, Марья Гавриловна!
Скрип дверных петель, голос… Капитанская Дочка, постаревшая, усохшая, похожая на скандинавского пастора, какими их показывают со сцены или в кино, захлопнула книгу:
- А, Наташенька! Здравствуй, дорогая. Рада тебя видеть, рада. Вот вожусь, хочу составить каталог. Все ужасно запущено, перепутано, иных книг вообще нет, "а те далече, как Сади некогда сказал". Новые поступления некуда ставить. Я ведь по должности библиотекарь теперь!
- Да? А как же литература? - удивилась Наташа. - Литературу разве не преподаете теперь?
- Теперь нет, - вздохнула Капитанская Дочка, поблескивая кружочками очков, которые делали ее похожей не только на ибсеновского пастора, но и на сову. - Увы! Для старших классов нужно высшее образование, порядок теперь таков, а у меня только, как ты знаешь, учительский институт. По нынешним временам этого недостаточно. И возраст, Наташа, возраст!
Возраст, однако, не помешал тихой Марье Гавриловне поступить на заочное отделение областного педагогического института. Девочка из приемной комиссии, принимавшая у абитуриентов, которые шли негусто, документы, удивленно взглянула на нее, приоткрыла розовый свежий ротик и, на ходу одергивая коротенькую кожаную юбчонку, побежала к своему начальнику - ответственному секретарю приемной комиссии. Тот пришел, почесывая пальцем под очками в замечательной фигурной оправе. И где такие достают, покупают?
"М-м… - проговорил он, разглядывая Марью Гавриловну, будто диво какое. - Заочное у нас - без ограничения возраста. Так в правилах приема. Не имеем оснований препятствовать. Вы на пенсии?" - "Нет-нет, я работаю еще, тружусь понемногу, - ответила Марья Гавриловна. - Сейчас - библиотекарь. Фонд, правда, у нас небольшой. А раньше - русский язык и литература. Вела и старшие классы - в сельской школе". - "М-м… - повторил ответственный секретарь, вникая в ее бумаги. Характеристика, подписанная, как и положено, директором школы, парторгом и председателем местного комитета профсоюза работников просвещения, оканчивалась словами: "Выдана для предоставления по месту требования". - Ваша администрация не осведомлена, стало быть, о ваших… м-м… намерениях?" - "Нет… Пока - нет! Понимаете, я боялась лишних разговоров, - заспешила Марья Гавриловна, прижимая руки к груди. - Ведь могли не так истолковать. Только не подумайте, что это пустая прихоть, что старуха выжила из ума. У меня много времени сейчас свободного, ведь я одинока, а фонд у нас небольшой - около семи тысяч томов…" - "Да что вы? - замахал руками ответственный секретарь. - Поверьте, мы уважаем ваши стремления… У вас ведь учительский институт, да? Тогда вас, кажется, можно зачислить без экзаменов. Пойдемте со мной. Надо еще разок перелистать правила приема".
Зашли в его маленький душный кабинетик, перелистали. Оказалось, да - можно, правила предусматривают такой вариант, однако Марья Гавриловна пожелала сдать экзамены вместе с другими: боялась, что, воспользовавшись льготой, может занять чужое место. Но все сошло удачно. Последним приемным экзаменом для нее стал иностранный язык - немецкий. Преподавательница, которая годилась ей в дочери, поставила Марье Гавриловне "хорошо" и с привычной размашистостью подписалась. "Ваш экзаменационный лист я оставлю у себя, - сказала она. - Поздравляю вас… Должна заметить, что словарный запас у вас поразительно обширен, неплохи дела с грамматикой, но вот произношение…"
Произношение требует языковой практики, тренировки. А с кем, скажите на милость, Марье Гавриловне было разговаривать по-немецки? В селе-то? На школьном дворе в переменках кричать вместе с расшалившимися, развоевавшимися мальчишками из начальных классов "хенде хох!"? Или вместе с ними хором повторять спряжения: "ихь бин", "ду бист"? Преподаватели иностранных языков менялись в их школе особенно часто. Один - студент-филолог, изгнанный из именитого университета на год за какие-то прегрешения, - даже жил у Марьи Гавриловны, снимал комнату, но близко они не сошлись. Даже разговаривали редко: "Толя, не поможете ли мне с дровами?"; "Толя, я, конечно, не имею права вмешиваться в вашу личную жизнь, но не слишком ли вы, - щелчок по горлу, - много и часто?"; "Марья Гавриловна, вот вам деньги - за комнату. Извините, что задержал". - "Что вы, Толя? Я не возьму!"
У Марьи Гавриловны хватило воображения представить себе, как изумился бы неряшливый постоялец, всегда за едой читавший одну и ту же растрепанную, исчерканную книгу - "Drei Kameraden", изданную советским издательством по-немецки, предложи она ему поговорить на языке Ремарка и Гете или, уже по-русски, обсудить, как на протяжении веков все у нас, русских, с немцами трагически перепуталось. Да он, без сомнения, счел бы ее спятившей с ума. А прослыть дурой гораздо хуже, чем Мессалиной. Летом экс-студент получил на руки честно заработанную характеристику и отбыл восстанавливаться в своем университете. Назад он не вернулся. Восстановился, наверное. А Марья Гавриловна на старости лет стала заочницей историко-филологического факультета.