6
Ну, вот! Будто она маленькая. Разрешили! Помыв ноги в старом, облупившемся тазу, где в ласковой, нагретой солнцем воде, которая совсем не похожа на ту, хлорированную, мертвую, что течет в городе из водопроводных труб, плавало белое куриное перо и зеленые, чуть тронутые по краям желтизной, сдутые ветром листья, обув тяжелые красноватые туфли на платформах, Наташа длинным движением выплеснула воду под высокие и тощие стебли "золотых шаров", наспех поправила волосы, глядясь, как в зеркало, в оконное стекло, и крикнула:
- Ну, я пошла!
- С неофициальным дружеским визитом? Валяй! - весело напутствовал ее Витька, который, усевшись на ступеньку крыльца, как раз зашуршал воскресным номером газеты "Сельская жизнь", а мать ничего не ответила.
Даже не обернулась. "И ладно, - с едкой обидой подумала Наташа за калиткой. - И - пожалуйста, и - на доброе здоровье. Нет, не останусь я тут, - думала она, шагая к дому, где жила старая учительница Марья Гавриловна. - Ни за какие коврижки, ни за что. Уж если мать родная клюет, то другие как будут? Шагу не дадут ступить. Эх, Андрейка, Андрейка!.."
Да, грудной сынишка связал Наташу по рукам и ногам. А ведь его могло и не быть. Сколько ночей без сна провела Наташа, решая, появится он на свет или нет - упадет, как виделось ей, в страшный окровавленный таз, так и не успев стать человеком. Отец-то его оказался подлецом. То есть это доктор Демидова, Екатерина Степановна, сказала про него так. Конечно, доктор не знала многого, а Наташа ни о чем рассказывать ей не стала. Да и как расскажешь-то? Особенно здесь, в этом кабинете. Хорошо еще, что суровая пожилая сестра с зычным голосом куда-то вышла.
А доктор - молодая еще, из-под круглой белоснежной накрахмаленной шапочки большие страдающе глаза, голубые, как васильки, - сказала Наташе: "Разве ребенок виноват в том, что его папа - безответственный тип, подлец? Не он выбирал себе родителей. Материнство - это счастье. Трудное, но женщины, которые его лишены, годами лечатся. И не всегда успешно. Го-да-ми, вы понимаете? Бальнеология, иногда - хирургия… У вас первая беременность, и я не советую вам прерывать ее, самым настоятельным образом не советую! Она может оказаться для вас и последней, а впереди у вас - жизнь…"
Доктор Екатерина Степановна убеждала Наташу так проникновенно, не может быть, чтоб только по обязанности. В тот день все и решилось: Наташа покинула кабинет врача без соответствующего направления. А ведь за ним-то и являлась, правду сказать. На коленях его вымаливать была готова. И отправилась она не в больницу, не во флигель при родильном доме, где за три дня сделали бы все, что нужно, а, немного погуляв по улицам под осенним мелким дождичком, похожим на холодные слезы, пошла домой - в общежитие завода имени Куйбышева.
И потом, конечно, были сомнения и слезы - ого, сколько сомнений и слез! Но предпринимать что-либо решительное было поздно. Сроки, дозволенные законом, миновали, а обращаться к подпольной абортмахерше Наташа побоялась, хоть подруга Катька где-то и раздобыла нужный телефончик. Ребенку во второй раз была дарована жизнь. Ох, и доставалось же его спасительнице, доктору Екатерине Степановне, - Наташа то благодарила ее пылко, то осыпала проклятиями и бранью. Вроде тетки Нюси. Правда, все это про себя, молча и заочно, и новых насекомых, каких-нибудь неомух, в память о ее немых проклятиях не возникло.
И вот, среди лютой зимы, родился сын - с криком и болью явился на свет, и на руку ему надели резиновую бирку с номером. Имя Наташа выбрала ему поздней. И еще одна обязанность, печальная, была у нее - найти сыну отчество. И стал он Викторовичем. По дяде. Ничего лучшего Наташа придумать не смогла. Андрейка, Звездочка, Андрей Викторович почему-то пять раз в день сосал грудь, довольно урчал, насыщаясь, исправно мочил и пачкал пеленки, засыпал, пищал, кряхтел - рос на глазах, и чужие неласковые тетки, вахтерши из заводского общежития, поили его кипяченой водичкой из бутылки с делениями…
"Ой! Налила? - на половине пути спохватилась, всполошилась вдруг Наташа. - Кажется, налила… Да. Из чайника. А мама? Догадается дать, если он заплачет? Сказала, что разучилась, отвыкла. Хоть назад поворачивай, честное слово!.." А тут еще стая гусей, неторопливо и совершенно самостоятельно пересекая улицу, преградила ей путь.
"Пш-ш!.." - будто велосипедная шина, проколотая колючкой или гвоздем, зашипел огромный воинственный гусак, предводитель, раскинув, чтоб показаться страшней, большие белые крылья, никак не меньше орлиных по размаху, и далеко вытягивая длинную, как шланг, шею.
- Ладно тебе, воин! Пошел-пошел! - прикрикнула на него Наташа, высматривая на земле хворостину потолще.
Прикрикнула храбро, грубо, властно, однако воспоминание о давнем, детском, знобком страхе перед большим пернатым вожаком коснулось сердца Наташи и заставило его сжаться. Но - только воспоминание. Самого страха теперь не было. Да. Все, все проходит. Ничего не вернуть.
"Пш-ш!.." - презрительно повторил гусь, сложил крылья и двинулся через улицу, неуклюже, как то и приличествует старому мореплавателю, переваливаясь на больших своих перепончатых неправдоподобных лапах.
"Ишь какой важный… толстый! И крылья метра два в размахе, как у орла, а не взлетит - куда ему? На забор разве что, да и то сомнительно - раскормился до невозможности. А осенью, когда первый снежок выпадет, и самого съедят". На какой-то миг Наташе показалось, что вокруг и вправду зима, стужа, снег и гусь замерз. Вот и лапы красные. Как руки у людей на морозе… Наташа тряхнула головой и через минуту, войдя в изрядно запущенный дворик, уже стучала в окошко, стекла в котором были давно не мыты и не отражали поэтому ничего.
- Марья Гавр…
Но не успела Наташа договорить, как ее перебил длинненький, тонкокостный мальчик в маечке и очках, выскочивший на крыльцо с паяльником в руке, с отверткой и какой-то проволокой, которая, упруго сворачиваясь в спираль, браслетом-змейкой обвилась вокруг узкого мальчишеского запястья.
- Чего стучите? Вот же звонок! - Для доказательства высокий мальчик нажал на черную пуговичку-кнопку, и в домике старой учительницы хрипло задребезжало. - А бабушки нет, - сообщил он. - Она в библиотеке сидит.
- В школьной? - Наташины ноздри уловили вкусный запах канифоли.
- Ага… А где ж еще?
Библиотека имелась еще и в новом клубе, вход с другой стороны. Но приезжий, гость, мог и не знать о ней.
- Спасибо, - сказала Наташа.
- А чему вы улыбаетесь? - самолюбиво спросил мальчик.
- Так…
Мальчик нахмурился:
- Что бабушке передать?
- Ничего, спасибо! Я сама к ней зайду.
"Бабушка… Она же бездетная, Капитанская Дочка! А у кого детей нет, у того и внуков не бывает. Родственник? Дальний какой-нибудь…" - предположила Наташа, проникая в вытоптанный школьный двор через пролом в унылом бесконечном заборе - пролом, который существовал всегда: и когда школа числилась еще семилеткой, и когда надстроили этаж и школа превратилась в среднюю, и когда с помпой ввели одиннадцатый класс, и когда, спустя недолгое время, без шума отменили его… "Ох, этот пролом-спаситель!" - оглядываясь, слабо улыбнулась Наташа. На миг она снова почувствовала себя запыхавшейся, растрепанной первоклассницей, опаздывающей к звонку. Почудилось, что вот он, грозный, дребезжит в тишине: З-з-з!..
Во сто крат громче, чем только что у Марьи Гавриловны в домике, за немытыми стеклами. Услышишь его, бывало, издали и - бегом! Только пятки сверкают. А то в класс не пустят. Пролом очень помогал.
Но каждое лето пролом заделывали - крест-накрест, а иногда и сплошь заколачивали неошкуренным, занозистым горбылем. Гвозди вбивались могучие; их рифленые, желтые от свежей ржави шляпки были размером с копейку, однако в сентябре пролом снова воскресал. На том же самом месте. В воскресении пролома была непреложность смен фаз луны или времен года. И тропа, которую протоптали к нему с обеих сторон, не заметалась сугробами, как весь прочий школьный двор зимой, не раскисала под дождиком и не зарастала травой. Даже летом, в безлюдье.
А ведь со стороны школы только на Наташиной памяти ее перекапывали раза три и учительница биологии, в чьем ведении находился жуткий, однако в то же время и притягательный скелет на проволочках, что ставило биологичку в глазах школьников гораздо выше всех прочих учителей, на один уровень с самим директором школы, сердито морщась, сыпала на пласты только что вывороченной, еще сырой, темной земли какие-то бледные семена.
Но - бесполезно! Всхожесть у таинственных семян была нулевая. Все колхозное стадо не смогло бы втоптать их в землю надежнее, чем опаздывающие в школу дети. Наташа в их числе: расписные ходики с кошачьими глазами вечно подводили ее. Подтянешь, бывало, гирьку, спустившуюся слишком низко, а они - тик-так! - и остановятся. Очень капризный механизм. А радио Витька ей запрещал включать: "Сломаешь!"
Обидно было, конечно. А что поделаешь, особенно теперь, задним числом, через годы? Та первоклассница, из кино, на уроки, конечно, никогда не опаздывала. Ни-ни! Наташа любила ее, столько раз видела на экране, всегда умиляясь до тихих слез, старалась брать пример. Да только куда там? Девочка, сыгравшая ту роль, теперь давно взрослая. Говорят, в актрисах, в Москве. И - слава с детства. Счастливая! Какие у нее, кроме самых возвышенных, могут быть заботы?