Михаил Садовский - Ощущение времени стр 5.

"…Баловал отец Милку необыкновенно… она же пользовалась этим только, когда чего-нибудь очень… ну, очень хотела… и отец все просьбы выполнял, не считаясь ни со временем, ни с деньгами.

Исчез он совершенно неожиданно, и причитания Аси-хунт были слышны на полпосёлка… Она припомнила все его грехи и всех женщин, на которых он хоть раз имел несчастье посмотреть или чьё имя произнёс при ней. Конечно, он был жизнелюб и красавец, и денежки у него водились, раз он мог ночами дуться в карты и никогда не унывать от проигрыша, а дочери покупать такие велосипеды.

Всю ночь Ася проголосила, утром поплелась в милицию, и вышла оттуда, прикрывая рот платком и опустив глаза.

Как раз только-только заговорили о кампании борьбы с "беспачпортными" космополитами, и то, что человека забрали, ни для кого не было чем-то невероятным… но люди же всегда всё знают, и Ханэ-ретах, (её прозвали Хана-редька, потому что она на всё, что ни происходило, говорила: вос рейдт ойх… о чём вы говорите!? А знала она много и раньше всех, но получалось сквозь щербатые зубы: ретах! - Редька!) Так вот Хана совершенно серьёзно сказала, что он пошёл по другой статье, за махинации! А с чего же он так жил, как вы думаете? Брал у государства сырьё, делал ботики (и прекрасные, надо сказать, дай ему Бог здоровья), а продавал их (по очень хорошей цене) как свои в палатках на станциях вдоль всей железной дороги, и видимо с кем-то не поделился, не то, что с государством.

Может быть, и так, кто знает?! Но местные решили по-другому, что замели его, как еврея, в очередную страшную мясорубку… "Мало Вас Гитлер поубывав! - орал вечно пьяный бывший танкист без ног на роликах у станции, - Сталин вас всех теперь уберёт! Это из-за вас я без ног остался, пархатые!.."

Но неожиданно, меньше чем через год, Герш-Пурец появился в посёлке и гордо прошёл до дома, и оттуда опять понеслись, но теперь радостные, вопли! И все вокруг запутались вовсе: за что сидел, каким образом попал под амнистию, были даже такие, что высказали предположение, что он вовсе не еврей, а просто похож!!!..

Милка вызвала меня из дома, позвонив велосипедным двуголосым колокольчиком… она уже давно постигла хитрости езды и гоняла на своей "Мифе" в любую непогоду.

- Додик, сколько тебе лет? - спросила она в лоб, и я даже забыл, сколько мне на самом деле.

- А что? - поинтересовался я вопросом на вопрос прежде, чем ответить, как делают все евреи. - Одиннадцать, - приврал я, хотя до этого было много больше полугода.

- Э!.. - сокрушённо вздохнула Милка. - Ты мой лучший друг, конечно, и единственный… но ты мне не годишься.

- Почему? - обиделся я. - Скажи почему.

Милка оценивающе уставилась на меня.

- Потому что маленький!

- Ну, и что… разве дружат по росту?

- Причём тут рост? Ну, причём? Ты что, не видел Гетю? Да у неё муж, этот задрипанный Шимек-шмаровоз, чуть выше пояса ей! И ничего - живут! И Венька с Лизкой… у них хоть и геротанные дети, а нормального роста.

- Ты про что, Милка? - не понял я.

- Ты маленький… тебя очень долго ждать, а мне сейчас надо.

- Что сейчас? - у меня захолонуло сердце.

- Сейчас! Чтобы кто-нибудь меня украл из дома и женился на мне.

Я тут же представил, как всё это происходит, как Милку, завёрнутую в перину, вытаскивают через окно, бросают в кузов полуторки, и гонят её со страшной скоростью к переезду, а там закрыт шлагбаум, и уже свистит электричка на подходе, но машина не останавливается и, как в кино, ломает полосатую палку, торчащую поперёк дороги, и буквально перед носом ошалевшего от испуга машиниста с вытаращенными глазами проносится на другую сторону, а там шоссе и поминай как звали!.. Вольная жизнь! Неосвоенные просторы свободной Родины… Мне стало так обидно, что я еле выдавил:

- А я?..

- Ну, что ты, Додик? - возмутилась Милка. - Тебя ждать и ждать! Я умру дома, ты что, не понимаешь?

- Понимаю, - откликнулся я, чтобы выразить сочувствие, хотя на самом деле понимал, что положение моё совершенно безнадёжно.

- Я уже всё расчитала, - стала объяснять Милка. - Я потом, когда ты вырастешь, с тем мужем разведусь, и мы с тобой поженимся! Понял? - я молчал. - Ты что возражаешь?

- Да. - тут я ответил немедленно.

- А как же мне быть? - спросила Милка совершенно по-взрослому.

- Можно убежать… - предположил я… - Вдвоём. Уехать к тётке… ты же говорила, что у тебя есть тётка в Чите или Биробиджане…

- Да. - сказала Милка. - Тётка есть. Только меня вернут с милицией обратно… а мне надо навсегда. Понимаешь? Я так решила… а ты мне всё из книжек предлагаешь… потому что ещё маленький…"

Роман Веры и Додика начался в тот же вечер - безо всяких предисловий и размышлений. Вера влюбилась. С ней это происходило уже не первый раз, а Додик даже не знал, что так бывает, хотя был на треть старше её. Они бродили, если некуда было деться, по улицам, целуясь до исступления. Иногда им везло укрыться днём в общежитии часа на два, обманув с помощью друзей бдительность комендантши… потом они брели в изнеможении в Большой зал, втискивались в угол во втором амфитеатре и, сладко прижавшись боками друг к другу, блаженно плыли неведомо куда, отдаваясь стихии мелодий.

Давид работал каждый день. Вставал рано-рано, когда только отдельные звуки нарушают тишину, и оттого она становится ещё плотнее. Когда накапливалось достаточное количество страниц, непременно читал их Вере, потому что теперь получалось так, что пока не поделится с ней - он не мог двинуться дальше… ни на строчку.

Вся эта история с приёмом совсем отодвинулась далеко от него, и он часто ненароком вспоминал слова Зверского в тот, самый горячий и болезненный для него день, и усмехался их грубой правде.

"А если бы не пролетел на приёме - и не встретились бы", - всё время вертелось у него в голове.

Они оба догадывались, что её родители неодобрительно относятся к их связи, но старались не выяснять, почему, и не говорить об этом. Часто люди клянутся друг другу, чтобы убедить самих себя, что это именно так, что любовь их вечна, что навсегда… а вечными оказывались только звёзды, которые слышали это… они же действительно любили друг друга безоглядно и безотчётно, как случалось не однажды до них с тех самых пор, как Бог сотворил это вечное чувство. И вечно оно потому, что в него, как в бесконечную косу вплетаются всё новые и новые нити любви… расходятся, стареют, умирают люди, но истинное, высокое, безоглядное чувство, которое они испытали, остаётся, и для того, чтобы так случилось, не надо ничего делать специально, потому что это естественно существует в мире, как восход и закат, как великая пора цветения и увядания, как сами прекрасные бушующие цветы.

Однажды Вера передала Додику просьбу отца зайти, поговорить. Они посмотрели друг на друга, улыбнулись, но и на этот раз не стали обсуждать приглашение и делать какие-либо предположения… Вера заканчивала только третий курс, и если бы они заикнулись о женитьбе!..

Лысый снова пригласил Додика на кухню, что, впрочем, было знаком высшего доверия и расположения - так поступали только с близкими и друзьями. Варвара Петровна, как всегда, поджав губы, поздоровалась и ушла к себе, а дочери отец сказал:

- У нас, Вера, разговор мужской! Не обижайся! - и она тоже ушла… Лысый дипломатничать не умел и заявил об этом прямо.

- Знаешь, Давид, я тебе завидую! - такое вступление, конечно, понравиться не могло. "Сейчас начнёт, что он воевал, что их поколение спасло нас и весь мир, и что теперь перед нами поэтому все дороги… а мы вот вместо того, чтобы… а Вере надо играть и играть, потому что педагог говорит, что она такая способная, и он её на международную арену вывести хочет…" Он так незаметно далеко и стремительно продвинулся в мыслях по этой дороге, что даже не сразу отреагировал на слова хозяина: - Да ты где, Давид? Ты меня не слышишь!

- Простите! Вы же знаете сами… мы же все улетаем иногда в другое измерение… как накатит… - а сам подумал: "Ну, только спокойно, спокойно… он же отец! Спокойно…"

- Ты мне, знаешь, очень нужен… - Давид насторожился. - Даже не предполагаешь.

- Ну… наверное… конечно…

- Нет, погоди… только ты меня пойми правильно и… ну, не обижайся что ли… - Давид молчал. - Я тебе хочу сделать предложение. - "Ого, - усмехнулся про себя Додик, - уже отцы делают вместо женихов своим дочерям за них предложения"! - У меня сейчас много заказов на книги. Юбилей скоро. Ну, юбилей Победы, значит, и все хотят о своих подвигах рассказать, понимаешь? - Давид ничего уже не понимал и даже не представлял, о чём идёт речь, и какое это имеет отношение к ним с Верой. - Ну, короче говоря, все, конечно, проявляли героизм на войне, как говорится, - это массовое явление было… потому и победили… - Додик, внутренне усмехнулся: "Угадал всё же! Понесло. Можно бы и не так пафосно формулировать", но не подал вида… - Мне одному не справиться… понимаешь… не успеваю. Ну, а мы же не чужие всё же люди, как я понимаю, друг другу-то, вот я и решил сделать тебе такое предложение, чтобы, как говорится, объединить усилия… - Додик тупо смотрел на Лысого. Он действительно, всё ещё никак не мог переключиться и вникнуть в его слова: "предложение… помочь… не чужие…" Ну, конечно, не чужие… но что значит "помочь"?! - Я, понимаешь ли, данные все, конечно, обеспечу, но… тут уж дивизии, даже эскадрильи решили, чтоб у каждого подразделения, понимаешь, была книга о них… понимаешь? Ферштеен зи?! Во, видал! - удивился сам Лысый. - Никогда с войны не вспоминал.