Михаил Садовский - Ощущение времени стр 4.

- Я знаю, зачем ты пришёл, - неожиданно переключился Лысый, - только не пойму, почему ко мне… я твоих книжек не держал, слышал только, что говорили на заседании… хочешь моё мнение? - Додик молча вертел в руках стакан. - Мало их ещё… вот в чём дело… это ж как деньги… вступительный взнос, а они у тебя тонкие… на ладонь положишь - вниз не тянут… другие понатаскали гору… и прошли… особенно, у кого кирпичи толстенные… ну, сам реши, кому их читать охота.

- Настоящих много не бывает… они часто фальшивые!.. - возразил Додик.

- Кого в виду имеешь? - резко и в лоб спросил Лысый.

- Всех… - Додик дерзко уставился на собеседника. - Впрочем, к чему это…

- Верно… чего других судить!? Ты считаешь, что твои - настоящие, а у другого - похуже. Это-то нормально… но как доказать? Можешь?

Додик поднял глаза на собеседника, молча вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенные вдоль страницы, исписанные кривыми строками, отодвинул всё от края стола, опёр об него рукопись, уставился в неё и после короткой паузы, не поднимая глаз, начал читать бесстрастным ровным голосом.

"На углу улиц Некрасова и Советской желтел пустырь. Когда он образовался, никто не помнил - последнего дома у перекрёстка не было. Может, его и не строили вовсе, потому что улицы сходились под слишком острым углом, и участок неправдоподобно сужался… Он был вытоптан не только посредине, где между двумя врытыми трубами натягивали рваную сетку и гоняли мяч поверх неё с одной половины очерченной площадки на другую, но и вдоль заборов. Тут по вечерам сходились парочками и компаниями мальчишки и девчонки. Трава не успевала вырасти.

Налево - по Некрасовке тянулся ровный зелёный забор вдоль одинаковых почерневших и притихших дач старых большевиков, спрятавшихся за рядами охраняющих их сосен, а направо, по Советской - домики, домики - вразнобой без стиля и строя, с лаем собак, помойными выплесками по углам участков и нарезанными огородами… здесь водились хорошо знакомые ребятам сады, яблочные и вишнёвые, а в летний зной крапивно малинные заросли вдоль заборов с пролезающими сквозь штакетник стеблями, усыпанными душистыми ягодами.

Зима тянулась долго, залезая ещё и на позднюю весну переходными экзаменами в каждом классе, но всё равно параллельно с этим начиналась прекрасная пора длинного заманчивого лета.

У мудрой сосны со старыми ржавыми скобами для бельевых верёвок, безжалостно вбитыми в её бок, наверное, очень давно, в её девичьем возрасте, Милка Шухман училась садиться на новенький, с толстыми невиданными шинами немецкий велосипед.

Такая "Мифа" была мечтой каждого. Милка на голову выше всех мальчишек, заливалась крутым румянцем и никак не могла освоить подарок. Когда никого не было вокруг, я подводил велосипед к сосне, оставляя пространство в которое протискивалась Милка. Она бралась одной рукой за скобу, подтягивалась и проносила ногу над углом утопленной женской рамы. Теперь одну руку она клала мне на плечо, прежде чем перенести её на руль, за который держалась пока что одной левой. Я отпускал руль, когда на нём лежали обе её руки, брался сзади за седло, чтобы удержать велосипед в равновесии и подтолкнуть вперёд… Это было нелегко: во-первых, я весил в два раза меньше Милки, и мне её ни за что было не удержать, а она страшно боялась, во-вторых, мне не хотелось как можно дольше убирать руку, потому что сквозь её платье я чувствовал, как она своей упругой, выступавшей за края седла попой больно и сладко прижимала мои пальцы… но вот рывок по команде, я бегу за ускользающей радостью и то тяну на себя, то отталкиваю заваливающуюся на разные стороны и отчаянно вихляющую передним колесом машину, пока она всё же не пересиливает меня и под режущий милкин визг не валится на песок… тогда я подскакиваю те полшага, на которые отстал, помогаю Милке подняться и имею право ладонью чистить её платье, беззастенчиво касаясь всех частей тела… Милка не отстраняется. Она поднимает руки, поправляет разметавшиеся волосы и поддувает их снизу резкими выдохами, направляемыми вытянутой и загнутой для этого чуть вперёд и вверх нижней губой.

- На, прокатись, - говорит мне Милка и толкает носком сандалии велосипед, но я продолжаю чистить её юбочку. Я не хочу. Не хочу убирать свою руку, не хочу, чтобы стояла здесь одна! Мало ли кто сейчас появится и подойдёт к ней?!. Я стараюсь не разгибаться, потому что моя голова ей по плечо… ей уже, наверное, двенадцать, а мне… будет десять… я хочу подрасти скорее… она опускает свои руки, стряхивая мои вниз.

- Не хочу больше! Бери его, Додик, - она опять толкает "Мифу" ногой, - и пойдём до Овражков.

Мне не нравится, что она так обращается с велосипедом, и теперь очень хочется прокатиться, но от такого предложения - прогуляться вдвоём до дальней деревни на опушке леса - может отказаться только полный безумец, и я качу вслед за уходящей Милкой её сокровище. Она проскальзывает в свою калитку и по узкой дорожке, обсаженной смородиной, идёт к терраске. "Поставь его здесь", - говорит она и резко оборачивается. Я не успеваю затормозить, колесо прокатывается мимо неё, а я всем лицом сходу налетаю на её грудь! Руки разжимаются, "Мифа" с грохотом снова летит на землю, а Милка откидывается назад, ещё дальше закидывает голову, заливается смехом и держится за мои плечи, чтобы не упасть тоже… я задыхаюсь, кружится голова, и так хорошо! Я улетаю, улетаю на "Мифе" в заоблачные выси! И всё же мы вместе валимся, она назад на спину и утягивает меня за собой…"

Звонок буквально обрушился на них, разорвал всю картину и возникшую невыразимую ниточку, которая потянулась далеко-далеко назад, о чём Додик и не догадывался… Лысый слушал сидящего напротив мальчишку и сам уносился в детство, в свою деревню, где велосипед, не такой, конечно, а простенький, тяжеленный тульский с обычными шинами, тонкими зелёненькими полосочками по чёрному лаку на раме и ободах колёс, казался невероятным и недостижимым богатством… даже для их семьи, сначала зажиточной, а потом всё больше и больше хиревшей.

После всех законных грабежей, организованных властью, отец был уже готов бежать в дальние края, где ему, казалось, можно затаиться и переждать смутные времена… но слишком долго раздумывал и не успел… после его ареста мама сильно болела, и смерть младшего брата от бескормицы и отсутствия денег на лекарства подкосила её… старший ушёл ещё раньше, до всех трагических событий в их семье, и о нём не было ни слуха… А он, Колька-бегун (прозвали его так, потому что он всегда не ходил а торопился вприпрыжку), продал за гроши дом и подался в город, учеником на завод. Там вскоре записался с великим трудом (сына раскулаченного никуда не брали) в аэроклуб… он мечтал стать пилотом… Вырваться на простор из этой жизни…

Тут звонок прервал его воспоминания.

- А, чёрт! - досадливо поднялся хозяин. - Наверное, дочка, - и уже из прихожей послышался его голос: - Садись, послушай.

- Ладно. - в проёме кухни появилась девушка, будто с обложки журнала. - Я мешать не буду. - Она тряхнула копной ржаных волос, чтобы они улеглись на место. - Меня зовут Вера, - обратилась она к Додику, поставила чайник на газ и уселась напротив у стенки, зажав коленями сложенные ладошками руки… чувствовалось, что происходящее привычно для этой семьи и этой обвешанной шкафчиками кухни.

- Может, в другой раз… у меня же ещё не закончено… - Додик смотрел без кокетства и неприязни.

- А вы читайте… то что напечатано, мы и сами можем… я не по этой части, конечно… но вы пишете для всех, правда?! Так что читайте… не стесняйтесь.

- Вам будет интересно?

- Не знаю… послушать хочу.

- Читай, - поддержал Лысый. - Его Давид зовут! - подсказал он дочери. - Как нашего кузнеца… помнишь, я тебе рассказывал… Он, когда злился, - обратился он к Додику, - для разрядки прутья железные узлом вязал… а потом, когда отходил - развязать не мог! Переплавлять их отправлял! - И он засмеялся неожиданно радостно. - Читай! - скомандовал он по привычке, как в эскадрилье.

"То, что у каждого из девчонок и мальчишек было прозвище - неудивительно… так водится. Но это происходило во многом оттого, что взрослые между собой заглаза тоже пользовались таким приёмом. И если старую толстющую продавщицу Соньку из палатки на станции звали "ан алте бхейме", то это было удивительно точно подмечено: "старая корова"… причём произносили это, когда были недовольны ею.

Милкин отец был "Пурец", потому что вёл себя большим барином, а её мамаша, в обиходе "Асе-хунт", т. е. Ася-собака всегда и всех облаивала, она на все действия и требования мужа произносила, прежде чем шевельнуть хоть пальцем: "Эйх мир а пурец", что выражало крайнюю степень презрения - "тоже мне барин". Она была старше своего суженого, и неизвестно его ли дочь была Милка, хотя длиной носа и румянцем на щеках они были очень похожи. Милка родилась ровно через семь месяцев после женитьбы родителей… а если отсчитать назад, то получалось, что Ася и Герш нарушили все законы, потому что в предпасхальный пост не годится заниматься этим сладким делом, от которого потом пухнут животы и появляются на свет дети".

- А ты что, еврейский язык знаешь? - неожиданно прервал чтение Лысый. Додик не сразу сообразил, о чём его спрашивают, трудно перебираясь из одного времени в другое.

- Знаю!.. Конечно, не очень, - поправился он.

- И читать можешь?

- Могу, - удивился Додик.

- Завидую! - мечтательно протянул Лысый. - А я кроме "Хенде хох да капут" ни хрена за четыре года там не выучил.

- Николай Иваныч! Не перебивай, пожалуйста! Вам чаю? - Вера поставила чашки на стол и снова уселась… - Читайте… интересно…

Додик опустил глаза в рукопись.