Михаил Садовский - Ощущение времени стр 11.

- Выходи за меня замуж… пожалуйста… - она приподнялась на одном локте, уставилась на него и улыбнулась.

- Я должна подумать, Додик! А то как-то даже не смешно, сразу - бац! И - замуж!.. Просто до-мажор какой-то! Надо подумать… нет, серьёзно, Додик… не обижайся! Давай потом, а то сейчас так хорошо, что не получается думать… ну, Додик, Додик же… вот видишь - ты лежишь уже рядом, как бревно, а если я выйду за тебя, вообще перестанешь меня ласкать, - это мне не нравится, понимаешь? Надо подумать… только потом, а сейчас я хочу совсем другого, слышишь?

- Другого? Это какого другого? - обратил всё в шутку Додик, - и как его зовут?

- Его зовут тоже Давид, а ласково Додик, и он самый, самый, самый, на всём белом свете, и с ним лучше, лучше, лучше… лучше быть не может… только я не люблю, когда он грустный, и тогда в его глазах печаль всего человечества, а это не моя тональность… чёрт с ним, с мажором, но не дальше соль-минора… g-moll… иди сюда, Додик… ты уже шестьдесят четыре такта не целовал меня, шестьдесят четыре, слышишь… ты даже не представляешь, сколько это секунд.

"Милка всё время придумывала мне испытания. Я должен был доказать, что люблю её по-настоящему. Я уже ходил ночью на кладбище - без обмана. Наутро мы с Милкой отправились туда вместе. Нашли недалеко от входа могилу Гехтмана (а мне ночью казалось, она на другом конце), над которой высился целый разрушенный дом, и приложили на место кусок унесенного кирпича - он точно подошёл. Это было доказательство… но Милка даже не обрадовалась, а просто сказала: "Знаешь, Додик, я даже ни капельки не сомневалась, что ты меня не обманываешь!" Приятно, конечно, такое слышать… но, вообще-то, обидно. Хоть бы обрадовалась немножко - ну, просто для меня!.. Потом я выучил за одну ночь поэму Михаила Юрьевича Лермонтова "Мцыри". Это мне вовсе не трудно было, только очень душно под одеялом, и батарейка в фонарике кончалась, а другой у меня не оказалось. Я эту, не новую, выменял у Жоры за целых пять зарядов для пугача. И ещё мне так было жалко - просто всю поэму эту насквозь, с первой строчки, непонятно даже почему… но она так написана, что я просто задыхался - плакать хотелось… так что её учить и не надо было - все слова сами застряли в голове, потому что лучше по-другому и не скажешь. Я потом не мог заснуть и до утра думал: откуда Михаил Юрьевич Лермонтов знал, что надо именно эти слова написать? Удивительно просто. А Милка опять ничуть не удивилась, когда я ей всю без запинки рассказал. Она и не расстроилась даже за Мцыри - я думал, она расплачется. Она вообще любит плакать. А она только сказала: "Ты сегодня какой-то совсем дохлый, Додик!" Попробовала бы сама не спать всю ночь! Но я ничего не возражал, только пожал плечами - и всё!.. Чего только не было: и по снегу я вокруг всего забора бегал босиком, но, правда в пальто. И на берёзу долез до развилки, где беличье дупло… я уже на краю крыши сарая стоял, но Милка сказала, что если прыгну - всё: дружбе конец. Я не стал прыгать, потому что она объяснила, что ей калека-муж не нужен, а она всё равно когда-нибудь за меня замуж выйдет.

И вот теперь она мне так ласково сказала: "Додик, ты совсем не умеешь целоваться…" - что я просто весь размяк и ответить ничего не мог. Хотел спросить, где она научилась, но, слава Богу, горло пересохло, и только захрипел не пойми что, а она начала меня учить, и так сладко было, так я уплывал куда-то - не знаю, куда, потому что глаза сами закрывались, и я ничего не видел, а, когда возвращался, только чувствовал Милкино дыхание на своём лице и ладошку горячую на шее… всё так получилось не нарочно, испытание это. Мы с ней всё же отправились погулять в Овражки, хотя все знали, что там шпана, и даже уголовники живут после амнистии. Они оттуда по всей округе бегали грабить. Говорили, что там банда, что милиция туда не суётся. Но мы пошли… и нарвались, конечно, на самой опушке леса, уже совсем за деревней… Если бы наши родители узнали, что мы туда пошли гулять! Даже страшно подумать, что было бы! Но мы пошли… а деревенские нам вышли, так не торопясь, навстречу и встали. Мы поняли, что дело плохо. Тоже встали. Я шепчу Милке: "Назад не беги! Там деревня! Давай вбок к железке!" Она на меня посмотрела и незаметно глазами сделала, что поняла… а потом через секунду, как рванёт!.. И тут меня кто-то надоумил будто, что если я следом побегу, они нас догонят запросто! Тогда берегись! И я дунул что было сил в другую сторону, через поле… они даже растерялись… на две секунды, может, но Милка уже была далеко, выскочила на ровное место, усыпанное галькой вдоль железнодорожного полотна, а там люди ходили к станции… может быть кто, как раз и проходил бы, в общем, защита!

Тогда они рванули за мной! Надо же было им зло сорвать!.. Но меня они догоняли долго, что-что, а бегаю я действительно будь здоров! Не зря на БГТО тренировался и первое место в школе занял по средним классам!.. Но сзади кто-то мне наступил на пятку, и я прямо лицом в траву. Нос расквасил и только почувствовал, как мне мыском в поддых дали… а потом сразу стало темно и ничего не больно, и не помню, что было… очнулся, потому что очень жарко стало голове - солнце сверху пекло - и страшно больно затылок… а лежал, как упал, лицом в траву, а когда повернул его на одну щеку, увидел рядом Милку, вернее её коленки, она рядом на корточках сидела и причитала: "Ну, Додик, ну, миленький, ну, пожалуйста…" и ещё всякие слова, которые потом меня всю жизнь мучили и мучают. Никто никогда больше мне так ласково не говорил - как… как будто даже она не говорила, а перекладывала из себя в меня, как она меня любит… ну…

Голова у меня очень кружилась и тошнило. Пока мы дотащились до пустыря - сто лет прошло. Я думал, не дойду. А там Милка меня стала в порядок приводить - кровь под носом платком каким-то вытирала мокрым, голову смачивала - целую банку воды из родника притащила. Лицо мне тоже умыла и просила не крутить резко головой - откуда она всё знала!?. А когда поняла, что я живой и ничего, стала меня целовать. Сначала в щёку поцеловала, а потом, как совсем взрослая, прямо в губы - крепко, крепко… и сказала, что я спас её, потому что если бы эти газлонем её схватили, то всю жизнь бы ей испортили - так я и не понял тогда, почему… ну, а потом она на меня стала сердиться, что я не умею целоваться - она всегда сердилась, если я чего-то не умел, - и начала как следует меня учить… больше никогда я так здорово во всю мою жизнь не учился…"

Он позвонил и отправился к Лысому в тот же день.

- Ты думаешь, я не знаю, что вы… - он замялся, - ну, с Веркой… я-то не против, парень ты хороший, но сорвёшь ты ей конкурс… а впрочем, я не судья… ты что? Закончил свою повесть? - перевёл он разговор.

- Я её, кажется, никогда не закончу… - возразил Додик.

- Что так?

- И за Веру вы не беспокойтесь… - он будто не расслышал вопрос Лысого, - я, конечно, понимаю, что надо прийти к родителям… но, простите… Ваша дочь - это ваша дочь… Она сама всё решает… не я… - они долго молчали.

- Что тогда? - сухо спросил Николай Иванович.

- Я готов вам помочь…

- Ага! - торжествующе произнёс Лысый, - молодец!

- Только у меня одно условие…

- Да ты об этом не беспокойся, - прервал Лысый, - мы всегда найдём общий язык… не чужие люди…

- Я не об этом, - возразил Додик. - Вы мне должны тогда помочь тоже.

- Я же тебе обещал, - жёстко сказал Николай Иванович, - и это будет справедливо… столько мусора в Союз напринимали…

- Я не об этом, - возразил Додик.

- А что ещё? - Лысый искренне изумился.

- Сейчас объясню… у моего друга умирает жена…

- Господи, - вздохнул Лысый.

- Понимаете… у неё рак… и всё такое… но говорят, что можно помочь ещё… короче, есть ампулы в Англии… они стоят бешеные деньги…

- Он писатель? - перебил напрягшийся Лысый.

- Нет, не в этом дело… дело не в деньгах.

- Так что же? - не понял Лысый.

- Я же говорю: в Англии… их же переправить надо… если по официальным путям - долго очень… пока все бумаги соберёшь… уже поздно будет.

- И чем помочь?

- У вас же наверняка в Иностранной комиссии друзья есть… там делегации писательские всякие… ну, короче говоря, всего-то шесть ампул… они небольшие… а мне никаких гонораров и имени никакого моего нигде не надо, и я сделаю всё, что скажете.

- Ты что-то не то выдумал, парень… - разочарованно произнёс Лысый. - Я думал…

- У меня нет никого, и выхода никакого… это только так можно провезти… лучше всего депутата какого-нибудь попросить… у них зал отдельный.

- Да ты понимаешь, в чём дело, - это же контрабанда получается.

- Наверно! - согласился Додик. - Я в этом не очень понимаю… наверное…

- Ну, как я могу человека просить рисковать карьерой, партбилетом, сам понимаешь, если застукают…

- Не застукают… ещё дипломата можно… товарища Нетте… у меня нет таких знакомых, а время… время улетает, и жизнь на этом времени… её не затормозишь, потому что пока мы живы, мы неразделимы с этим временем, а потом - наоборот: оно ежесекундно, ежеминутно разделяет нас так, что невозможно соединить.

- Слушай, Давид… ты даже говоришь иногда так, что за тобой записывать хочется, понимаешь?..

- Не замечал… - в бесконечной тишине тикала капля в раковине, и раздавалось сопение Лысого. Наконец он произнёс.

- Попробую. Обещаю, что попробую, а что получится…

- Это зависит от того, как вы будете пробовать, - жёстко сказал Додик.