Михаил Садовский - Ощущение времени стр 10.

- Девочка! - профессор положил раскрытую ладонь на крышку рояля и в упор смотрел на Веру, чуть наклонившись к ней… - Трудность Шопена в его кажущейся лёгкости, да? В простоте и логичности письма… сыграно согласно нотам всё замечательно, но так ли чувствовал Шопен? Вот в чём дело!.. Да? Чтобы передать его страдания есть два пути: пройти то, что прошёл он. Отметаем сразу. Невозможно пройти чужой путь, да и свой дважды, невозможно страдать за великих… у них и страдания были великими! Но возможно понять их из их же текста и вообразить! Вот именно то, чем надо заниматься! Да? Воображение - предмет увлекательный и первостепенный! Понимаешь, девочка?!.. Его лёгкость от великой глубины! Там, в глубине, ты паришь, потому что напитана ею и приобрела такой же вес… ах, как это передать… вот послушай! Шопен выше всех слов, послушай… - и руки его легли на клавиатуру. Началась Музыка. Он в этот момент отдавал всё, что накопилось. Он хотел, мечтал, стремился, чтобы эта талантливая девочка, в которую верил, сделала, наконец, ещё один маленький шажочек, который будет уже там, в пространстве Шопена… этот крошечный шажок, который отделяет ученика от творца… Неожиданно для себя Додик почувствовал, что щёки его совершенно мокрые, и солёные капельки скатываются по ним в уголки губ… он расплывающимся сквозь слёзы взглядом увидел бледную, стоящую в торце клавиатуры, Веру, её полураскрытый рот и часто-часто бьющуюся на шее жилку, и… закрыл глаза, чтобы не разрыдаться.

Рояль замолчал. И все молчали.

- Он, наверное, умер, потому что всё сказал… что ему велел Бог… а страдать больше не было сил, - тихо произнёс профессор, поднял взгляд с клавиатуры и перевёл его на Веру. - Надо рисовать не осень, которую видишь, а то, что ты чувствуешь, когда видишь эту осень… понимаешь, да? Только это интересно… копия - это рабство… а прекрасна лишь свобода… - все молчали. - Есть одно стихотворение… Вашего коллеги - вдруг обратился он к Додику и снова замолчал, - Из того, что не печатают, - и опять пауза, - Пока… пока… не печатают, - он вздохнул, - Но как раз об этом…

Оконная рама, как рама картины -
Природа палитры своей не таит -
Видны и тончайшая нить паутины,
И солнце, прожегшее медью зенит.

Зачем рисовать, если всё здесь открыто:
И листик, и неба прозрачная гладь,
И в нём самолёта крутая орбита,
И каждый здесь может своё увидать!..

Затем вот, затем, что на холст переносят
Не солнце и небо, леса и ручьи,
А то, чего сердце безудержно просит,
А только лишь нервы и чувства свои!..

Ночью, в душном забытье, к нему вернулась мама и долго ничего не говорила. Она пристально смотрела, поочерёдно выгибала разом все свои длинные пальцы, уперев их в ладонь другой руки. Казалось, этой муке не будет конца, но она тихо произнесла губами: "Додик, почему у тебя одни гойки? У тебя не было ни одной еврейской девушки, Додик! Подумай! Что это значит?.. Если ты просто гуляешь с ними - это нечестно… они же верят тебе! А если ты хочешь на самом деле жениться на гойке - не делай этого! Они все очень хорошие, может быть, но однажды ты очень пожалеешь об этом"! И она пропала опять, а ему стало страшно во сне уже, что она, значит, где-то рядом! Никуда она не улетела! Ни она, ни душа её! Она рядом и всё знает про него, следит за ним… и переживает!!! Он всю жизнь огорчал её и теперь опять…

Он проснулся и так ясно ощущал видение, что даже потрогал вокруг руками постель, тумбочку с лампой, тревожный колпачок будильника… "Что же это всё значит?.. Ну, верно, снится то, о чём думаешь, но это всё объяснения, а мама была здесь, рядом, откуда она знает… и как же она может судить, если с ними не знакома! Ну, Веру-то она никогда в глаза не видела! Как это всё понимать? Что за предупреждения такие… и если моя мама, которая так меня любила… нет, любит… говорит такое, то наверняка её мать тоже скажет: "Не выходи за еврея!"" У него нехорошо похолодело внутри! "Только нельзя этого произносить вслух, потому что всякая мысль материализуется - и я это хорошо знаю… проверял уже…"

Он поплёлся на переговорный пункт и заказал разговор. В тесную комнатку было втиснуто две телефонные кабинки, и, когда в них открывалась дверь, вспыхивал свет. Люди кричали в трубку, огораживая ладошкой рот и направляя звук, но всё равно было, наверное, плохо слышно. Все выходили из кабинок взмокшие от волнения, от страха, что не расслышат, не поймут, что кончатся минуты и не успеешь сказать главного… Додик вернулся к стойке, перегнулся к девушке и сказал, чтобы добавила ему ещё три минуты… она улыбнулась в ответ, покачала кокетливо головой и проворковала: "Ладно, ладно, и кому это вы звоните!?" Додик ничего не ответил… он не сразу понял, что вызывают его, когда телефонистка объявила: "Ташкент! Вторая кабина!"

Слышно было очень хорошо, только шорохи и потрескивание всё время напоминали, как далеко они друг от друга. "Что случилось, Додик?" - голос отца был привычный и требовательный. - Ничего не случилось, папа, ко мне приходила сегодня мама!.. - Что? - не понял отец. - Как приходила? - Первый раз так, папа, и я подумал, что у тебя, может, что-то неладно? - Ой, готеню, что ты выдумываешь, Додик. Ты меня напугал. В наше время звонят так далеко только по плохим поводам. У тебя всё в порядке?.. Что она тебе сказала?.. - Что может сказать наша мама? Она волнуется за меня. Знаешь, откуда она может знать про меня… её уже нет три года, а она знает, что со мной сейчас… извини, отец… - Подожди! Не клади трубку! Чёрт с ними, с деньгами! Когда она приходила? Вчера?.. - Нет, сегодня! - А ко мне вчера… - отец долго молчал и продолжил… - Нам надо быть вместе. Она мне сказала, что нам надо быть вместе… её нет, а нам надо… как ты на это смотришь?.. Мы будем менять квартиру… не волнуйся, нам не обязательно жить в одной, но хотя бы в одном городе… и не далеко… ты согласен?.. Знаешь, что?.. Что ты молчишь, Додик? - Я здесь, папа, здесь… - Сходи на кладбище… у тебя есть деньги? - О чём ты, папа? - Купи анютины глазки и посади… ты слышишь?.. Она их очень любила… - Слышу, слышу… - Если бы я мог!.. Мне бы тоже полегчало!.. - Трубка сразу глухо замолчала.

"Плохое длится, длится… а хорошее всегда так резко обрывается - и всё". Додик медленно направился к выходу.

- Молодой человек! - он не понял, что зовут его. - Молодой человек, сдачу возьмите! - он обернулся, махнул рукой и приоткрыл дверь. - Молодой человек, подождите! - телефонистка вышла из за своего ограждения и подошла к Додику. - Что это вы деньгами так разбрасываетесь! Возьмите, пожалуйста, сдачи четыре пятьдесят, нам чужого не надо! Что ваша жена скажет?

- У меня нет жены, - машинально проговорил Додик, - спасибо!.. - Он протянул руку.

- Возьмите меня, - совершенно серьёзно произнесла телефонистка. Додик оглянулся - в комнате никого не было, только толстый дядька сипел в кабинке номер один: "Клава, Клава, ну погоди!" И повторял это бесконечно. Перед ним стояла красивая сероглазая, желтоволосая… какая-то похожая сразу на всех красивых, и внимательно смотрела… "Что за мистика… я сегодня никак не проснусь… она тоже гойка… а мне нельзя жениться на гойке? Вот, чем плохая жена? Наверное живёт с мамой… ещё младший брат школьник… сколько ей? Двадцать четыре? Двадцать пять? В институт не прошла - подалась на вечерний! Летом шесть соток по воскресеньям - огурцы в банках, в деревню в отпуск на двадцать четыре дня или в Сочи… закончит МТИЛП, станет товароведом - обеспеченный человек - вот судьба… а тут гойка…"

- А как вас зовут?

- Мила!

- Что? - Додик подался вперёд.

- Полностью Людмила, а мама зовёт Мила.

- И у вас есть брат?

- Есть.

- Он в школе учится?

- Да! - теперь удивилась Мила. - Вы меня видели, вы где-то рядом живёте?

- Да, да, да, - Додик будто улетел и вернулся, - а телефон дадите?

- Лучше сюда звонить, - возразила она, - дома не поговоришь… деньги, - напомнила она, потому что дверь распахнулась и запела пружина. Она вложила в Додикину ладонь деньги и упорхнула за стойку.

Додик сидел на скамейке, смотрел на шпиль высотки и ждал, когда солнечный блик переползёт на очередную грань. Он думал, что вместе с движением времени опять перенесётся в реальный мир и успокоится. Что значат все эти сегодняшние протуберанцы: мама, разговор с отцом - он никогда таким откровенным не был, особенно после того, как умерла мама, а он женился снова… и очень скоро… и уехал от осуждения родственников и знакомых… жена его оказалась из Казахстана… застряла там в эвакуации после бегства из осаждённого Ленинграда… жила там с мамой, отец её погиб… "сколько же её-то маме? Уж наверняка за восемьдесят"? Что всё это значит? Теперь Мила… от этого имени… "нет, она Людмила, а Милка, как была полностью? Хм…" Додик даже улыбнулся: он не знал полного Милкиного имени: Милка Шухман - и всё!.. "Надо же!"

С Лысым Додик встретился случайно, на перепутье.

- Ты совсем не появляешься что-то? - мирно констатировал Николай Иванович.

- Пишу. Занят, - смягчился насторожившийся было Додик.

- Зайди, почитай… тот рассказ, про Милку… мне очень понравился… - правда… Хочешь, я тебе напишу предисловие к нему… это, наверное, на повесть потянет… может, легче будет протолкнуть… зря ты на моё предложение не согласился… всё ещё в силе, заходи… мне нравится, как ты пишешь… - Додик был страшно смущён.

- Спасибо… честно говоря, не ожидал.

- Почему? - встрепенулся Лысый.

- Думал, вы обиделись.

- На что? Что отказался - это ты ещё молодой, жизни не знаешь, это пройдёт… знаешь, молодость быстро проходит… не помню, кто это первый надумал… заходи… - он протянул руку.

- Я приду, как закончу… и приду… обязательно, - пообещал Додик.

В тот же вечер, когда они оторвались друг от друга, он сказал Вере: