Игорь Харичев - Кремлевские призраки стр 6.

Воропаеву стало не по себе. Путаясь, он достал из внутреннего кармана пиджака удостоверение и раскрыл его. Он ожидал самого худшего – сейчас выявится его неправомочность, поднимет шум, а вслед за тем… Но длинный, пробежав глазами документ, вернул его без слов и быстро пошел, догоняя своего патрона. Озадаченный Воропаев, проводив его взглядом, посмотрел на удостоверение. Это был незнакомый документ, выписанный, тем не менее, на него, Воропаева, с его фотографией. Наверху было напечатано: Центральный исполнительный комитет ВКП(б).

В смятении он вернулся в кабинет. Там ничего не изменилось: те же панели вдоль стен, тот же стол, шкаф, стулья. Впрочем, исчезли компьютер, телевизор, а белые телефоны сменились черными, высокими. Увидев на столе газету, Воропаев рванулся к ней – "Правда" от 26 февраля 1930 года. Тридцатый! Шестьдесят три года назад? Чепуха какая-то. "Любопытный сон, – подумал он. – Складно все. Заснул на работе?" Резко и неприятно зазвонил старый телефон. Голос в трубке показался знакомым:

– Товарищ Воропаев? Это Сталин. Я хочу с вами поговорить. Вы можете сейчас подойти?

Воропаев знал, где находился кабинет. Ноги сами вели его.

В приемной были тот высокий и еще один за столом секретаря, в обычном костюме.

– Товарищ Сталин ждет вас, – вежливо проговорил сидевший за столом, и Воропаев открыл тяжелую дверь.

Это был зал заседаний Совета безопасности. Еще днем Воропаев дважды заходил сюда по делам. Не было секретом, что раньше здесь работал Сталин. И потому его особенно привлекало это место – как бы не относиться к Иосифу Виссарионовичу, из истории его не выкинешь.

Сейчас в кабинете сидел человек, невероятно похожий на Сталина. Воропаев вдруг потерял ощущение реальности. Не может этого быть. Не может! Привиделось. И что делать? Проснуться? Стряхнуть бред?

Человек за столом поднял голову и сказал с приятным, певучим акцентом, указывая на кресло перед столом:

– Садитесь, товарищ Воропаев.

Он раскурил трубку, с удовольствием затянулся, поднялся из-за стола, прошелся взад-вперед вдоль кабинета.

– Я подумал, что стоит более обстоятельно поговорить с вами. Вы человек грамотный. Что вы думаете о текущем моменте? И не бойтесь высказать критику.

Воропаев лихорадочно соображал, как себя вести? Послать его к черту, сказав: "Я вас презираю. Вы душегуб, каких свет не видывал"? Заявить ему, что его нет на самом деле? Или делать вид, что все нормально? Как бы принять участие в игре. И тут его кольнуло: "А если это реальность? Если я здесь навсегда?" Сердце дернулось от взметнувшегося вдруг страха.

Как он ненавидел Сталина в шестнадцать. Отец народов казался ему воплощением зла. Он верил, что если бы не коварный грузин, все пошло бы по-другому. В десятом классе он прямо на уроке разругался с учителем истории, суровым пожилым человеком. Тот был вне себя: какой-то сосунок, у которого едва обсохло молоко на губах, смеет порочить гения, называть убийцей, да еще перед другими учениками. "Вон из класса!" – лицо учителя казалось окаменевшим от гнева. И лишь в начале восьмидесятых, когда он осознал, что все началось еще до Сталина, ненависть сменилась более спокойным чувством, некой брезгливостью. Палач выполнил то, что от него требовалось. Он – исполнитель, всесильный и беспомощный. Но Воропаев знал, как плакали миллионы людей в день смерти вождя. Это были безудержные, вселенские слезы.

Сталин посмотрел на него долгим взглядом. Более молчать он не мог.

– На мой взгляд, далеко не все в порядке, товарищ Сталин, – осторожно начал он, судорожно решая, о чем вести речь. И вдруг ему стало не по себе. Какой-то животный страх заполнил все тело. – Экономическая ситуация… сложная. Перспективы не столь уж оптимистичны. – Во рту почему-то пересохло, и голос плохо подчинялся ему. – Это касается и промышленности. Но в первую очередь сельского хозяйства. Коллективизация поставила его на грань гибели. Голод поднимает голову. Еще недавно мы вывозили зерно, а сейчас впору его ввозить. – Он замолчал, ожидая реакции Сталина. Что он скажет? Как отнесется к услышанному?

Сталин опять поднес ко рту трубку, затянулся, пустил дым. Потом посмотрел на него пытливым взглядом.

– Это хорошо, что вы говорите правду. Ситуация действительно сложная. В промышленности она будет улучшаться. Начатая индустриализация обеспечит это. Партия сделает все необходимое, чтобы наша страна получила передовую промышленность. Мы без этого просто не выживем в империалистическом окружении. Что касается села, то положение там действительно тяжелое. Какова, на ваш взгляд, главная причина этого?

– Нанесен удар по середнякам и кулакам – опоре села. Именно они были производителями. А колхозы не работоспособны. – Воропаев испугался собственных слов. Покосившись на Сталина, он добавил скороговоркой. – Только через страх можно заставить людей работать в них. Нужны серьезные коррективы к политике коллективизации.

Сталин задумался, прошелся несколько раз по привычному маршруту.

– Есть два типа сознательности, товарищ Воропаев. Первый, когда человек поступает правильно, потому что не может иначе. Так он воспитан, так заставляют его действовать его воззрения. Но есть другая сознательность – вынужденная, базирующаяся на страхе. Когда человек знает, что будет наказан, если не поступит так, как следует. Людей первого типа, людей чести и слова почти нет. Их время придет позже. И потому страх долго будет тем единственным средством воздействия на людей, с помощью которого можно добиваться от них необходимого. – Сталин остановился перед Воропаевым, поднял прокуренный палец. – Обратите внимание, религия тоже построена на страхе: не будешь выполнять заповеди Бога, попадешь в ад. Религиозные заповеди во многом разумны и полезны для общества, но только страхом можно добиться их выполнения. Умные люди давно понимали это. Но тот страх, который обеспечивает религия, сейчас не поможет. – Сталин помолчал. – А то, что вы сказали насчет коллективизации, верно. Положение с коллективизацией не может нас удовлетворить. И если некоторые дураки забегают вперед, принося тем вред, их надо одернуть. Вы правы и в том, что нельзя было допускать насилия над середняком. Это отрицательно сказалось на количестве производимого продовольствия. Товарищ Воропаев, вы могли бы подготовить мне материалы по затронутым вопросам?

– Да, товарищ Сталин, – с неожиданной готовностью ответил Воропаев.

Сталин подошел к столу, разжег трубку, с удовольствием пустил дым. Поразмышляв, глянул на Воропаева.

– Думаю, только решения ЦК будет недостаточно. Подготовьте материалы для статьи. Как вам кажется, это поможет?

– Поможет, товарищ Сталин.

– Сколько вам надо времени?

– Два дня.

– Послезавтра в это же время сможете закончить и прийти с материалом?

– Конечно, товарищ Сталин.

– Хорошо.

Вернувшись в свой кабинет, Воропаев опустился в кресло и задумался. Что произошло? Какая-то инверсия времени, провал в прошлое? А может, привиделось? Галлюцинации. Побочный продукт работы мозга. Бывает. Тем более, в этих стенах. Перетрудился. Тяжелая ситуация в стране. Впечатлительность сыграла свою роль. Все просто. Но тут, словно желая опровергнуть это, в комнату без стука вошел тот, высокий и с какой-то механической интонацией произнес:

– Учтите, что поручение вам товарища Сталина под контролем. Послезавтра к десяти вечера отдадите материал Поскребышеву.

Это оскорбило Воропаева.

– Мне достаточно поручения товарища Сталина, – глядя в бульдожьи глаза, жестко ответил он.

– Отдадите Поскребышеву, – словно не слыша его, повторил высокий. – И находитесь на своем месте.

Резко повернувшись, он вышел, аккуратно закрыв за собой дверь. Но она тотчас открылась – на пороге стоял сотрудник управления делопроизводства, симпатичный, вдумчивый человек. Его звали Дмитрий Сергеевич – фамилию Воропаев не помнил.

– Что-то дверь у вас распахнулась и тут же захлопнулась. Сквозняк?

– Да, – смутившись, ответил Воропаев.

– Вы совсем припозднились. Срочная работа?

– Как всегда. Но скоро собираюсь ехать… Вы тоже допоздна.

– Я сегодня дежурю. Третий подъезд уже закрыт, – напомнил Дмитрий Сергеевич и собрался идти дальше, но Воропаев остановил его.

– Простите, вы никого сейчас не встретили?

– Нет. А что?

– Ничего. Просто показалось, что кто-то по коридору ходит.

– Здесь бывает, – он весело рассмеялся. – Но я никого не встретил.

Минут через пять Воропаев запер дверь и прошел по гулкому, темному коридору Никто не попался ему навстречу Здание спало.

На Ивановской площади громоздилась тишина. Отзвук шагов догонял его. Кремлевские соборы стояли как застывшая музыка, светлая и величавая. Он смотрел на них, подходя к машине. "Они знают, – весело заключил он. – Они посвящены в тайну. Но не скажут, было или не было".

Работа над справкой не двигалась. Бесполезно светился экран монитора с одиноко повисшим заголовком: "О перспективах коллективизации". Ожидали прочтения аккуратно разложенные на столе стопки брошюр и книг. Воропаев откинулся на спинку кресла. Происходящее казалось ему бредом. Готовить справку по заданию Сталина в сентябре девяносто третьего! Спустя сорок лет после его смерти. Расскажи кому-нибудь – психиатров позовет. Но в то же время он знал, что завтра вечером Сталин будет ждать справку. И если он, Воропаев, не принесет ее сам, за ним придут из приемной. Скорее всего, тот, высокий. И что произойдет, если справка не будет готова? Не подхватят ли его под белы рученьки и не повезут ли на Лубянку? И не застрянет ли он навсегда в прошлом?