Всего за 219 руб. Купить полную версию
Мой брат встал, выпрямился, подошел к противоположной стене, где висел наш портрет - сестер и братьев Фрейд. На нем мы были на семьдесят лет моложе. Александр, которому тогда было всего полтора года, позже вспоминал, что как-то Зигмунд, указав на картину, сказал ему: "Наша семья похожа на книгу. Ты самый младший, а я - самый старший, и мы с тобой, словно твердый переплет, должны поддерживать и защищать наших сестер, рожденных после меня и до тебя". И сейчас, много лет спустя, мой брат потянулся к полотну.
- Картину запакуем отдельно, - сказал Зигмунд, пытаясь снять ее со стены.
- У тебя нет на нее права, - заметила я.
Брат обернулся.
- Нам надо идти, - вмешалась Паулина.
У выхода мы столкнулись с сестрой жены Зигмунда - она откуда-то возвращалась. Сказала, что ходила покупать кое-какие мелочи, на следующий день она уже уедет из Австрии.
- Счастливого пути, - пожелала ей Паулина.
Я держала сестру за руку и вела к нашему дому. По тому, как сильно она сжимала мои пальцы, я поняла, что она чувствует. Время от времени я поглядывала на нее - на ее лице застыла улыбка, какую некоторые слепцы сохраняют постоянно, даже когда чувствуют страх, гнев или ужас.
Душным утром в начале июня Паулина, Марие, Роза и я отправились на железнодорожную станцию, чтобы проводить брата, Марту и Анну, последних из списка Зигмунда, покидавших Вену. Они втроем стояли у открытого окна купе, а мы вчетвером - на перроне. Брат держал на руках собачку. Раздался свисток, оповестив о том, что поезд отправляется. Собачка тряслась от страха и, совсем обезумев, укусила Зигмунда за указательный палец. Анна достала носовой платок и перевязала ему окровавленный палец. Свисток прозвучал еще раз, поезд тронулся. Брат поднял руку в знак прощания; один палец был замотан, остальные четыре - согнуты, так он и махал нам, выпятив указательный палец, перевязанный окровавленным носовым платком.
С тех пор каждый раз, думая об этом прощании и окровавленном пальце моего брата, я вспоминала его произведение "Моисей и монотеизм"; рукопись он оставил нам, своим сестрам, вероятно опасаясь потерять собственный экземпляр.
"Лишить народ человека, которого он прославляет как величайшего из своих сынов, - не из тех поступков, на которые решаешься с легким сердцем, особенно если сам принадлежишь к этому народу" - так начинался "Моисей и монотеизм", и в этом предложении брат выразил цель своего произведения: отнять Моисея у своего народа, доказать, что Моисей - не еврей.
Он не только провозгласил Моисея "знатным египтянином, который, возможно, был принцем, жрецом или аристократом", но и противопоставлял евреев того времени Моисею, называя их "культурно отсталыми пришельцами". Он задался вопросом, что же заставило такого видного человека покинуть свою страну вместе с этими "культурно отсталыми пришельцами", и нашел ответ: Моисей был приверженцем первой монотеистической религии, которую ввел фараон Эхнатон. Именно он в XIV веке до н. э. упразднил многобожие, под страхом смерти запретив своему народу поклоняться тем богам, в которых он верил тысячелетиями, а единственным богом провозгласил Атона.
Спустя семнадцать лет после создания нового культа фараон умер. Прежние жрецы, лишенные привилегированного положения во времена правления Эхнатона, ведомые фанатичной ненавистью и жаждой мести, подвигли людей, так и не забывших своих древних богов, разрушить храмы и низвергли монотеизм, возродив исконную веру. Моисей, который, как считал брат, был тесно связан с фараоном Эхнатоном, не мог отречься от своих убеждений и поэтому изобрел план "создания новой империи, с новым народом, которому можно было даровать религию, отвергнутую египтянами". Таким образом, согласно этому труду, евреи были избраны не Богом, а Моисеем из Египта: "их-то он и избрал на роль своего нового народа".
На самом деле, по словам моего брата, тогда они еще не были народом. В те времена они представляли собой разрозненные "семитские племена" и жили в "пограничной провинции". Моисей объединил их, желая распространить веру в единого всемогущего бога Атона, - и затем отправился с ними на поиски святой земли. Но эти люди не могли отказаться от своих старых верований, от своего семитского многобожия, и всякий, кто отрицал нового бога, был казнен по приказу Моисея его ближайшими приверженцами. Так что Моисей, уверял мой брат, умер не от старости, как сказано в Библии, а "был убит евреями, а основанная им религия - заброшена".
А что же случилось с ними после того, как они убили пастыря, избравшего их на роль своего нового народа и проповедовавшего им, что они избраны Богом? Позже они объединились с родственным племенами, жившими в регионе между Палестиной, Синайским полуостровом и Аравией, и здесь, в месте, известном богатством источников, названном Кадеш, переняли от мидианитов новую религию - поклонение богу вулканов Ягве.
По словам моего брата, культ Ягве среди евреев распространял мидианитский пастух, носившей то же имя, что и египетский вождь, - Моисей; но этот другой Моисей, под чьим предводительством еврейский народ завоевал землю Ханаана, проповедовал веру в бога, совсем не похожего на Атона. Ягве поклонялось аравийское племя мидианитов. Он был "жутким, кровожадным демоном, который появлялся только ночью и избегал дневного света"; "грубый, примитивный провинциальный божок, кровожадный и яростный", пообещавший дать своим поклонникам "землю, текущую молоком и медом" и повелевший изгнать ее обитателей "силой меча", резко контрастирует с образом, представленным в проповедях Моисея, который дал евреям "совершенно иную и более одухотворенную концепцию Бога - единственного Бога, которому подчинен весь мир, столь же вселюбящего, сколь и всесильного" и который "провозглашает высшей задачей человечества жить по справедливости и не по лжи". Хотя "египетский Моисей никогда не был в Кадеше и не слышал имени Ягве, тогда как мидианитский Моисей никогда не бывал в Египте и ничего не знал об Атоне", они слились в одного человека, потому что "Моисееву религию мы знаем только в ее окончательной форме, запечатленной еврейскими жрецами через восемь веков после Исхода", а в то время оба Моисея уже слились в единый образ, а Атон и Ягве - в единого бога, имеющего два лика, противоположные как день и ночь именно потому, что два бога соединились в одном.
"Лишить народ человека, которого он прославляет как величайшего из своих сынов, - не из тех поступков, на которые решаешься с легким сердцем, особенно если сам принадлежишь к этому народу. Никакие соображения, однако, не заставили бы меня отказаться от истины в пользу так называемых "национальных интересов"…" - этими словами мой брат начинает свое последнее произведение. Но "Моисей и монотеизм" - это не только поиск истины; оно содержит в себе и отрицание того, что Моисей был евреем; и осуждение евреев, которые убили Моисея. Поэтому в нем слышатся ненависть и жажда мести. Ненависть к своим, месть своим; а в чем причина?
Принадлежность к еврейскому народу была для моего брата прихотью судьбы, чем-то, данным ему от рождения, это не было его выбором. Там, где не существовало возможности выбора - по крови, - он был евреем. Там же, где такая возможность была, он выбирал немецкую культуру: хотел принадлежать ей, чувствовал, что плоды этой культуры принадлежат ему. В конце жизненного пути он сказал:
- Мой язык - немецкий. Моя культура, мои достижения - немецкие. Я считал себя близким духом к немцам до тех пор, пока не заметил ростки антисемитских предрассудков в Германии и Германской Австрии. С того момента я предпочитаю называться евреем.
Так и сказал "предпочитаю называться евреем", а не "чувствую себя евреем". Когда его спрашивали: что же в тебе осталось еврейского, если ты отказался от всего, что связывало тебя с твоими соплеменниками, - и от религии, и от национального чувства, и от традиций и обычаев, он отвечал:
- Она - самое важное. - Он никогда ее не называл, но подразумевал: кровь, то, что ты не можешь выбрать.
К своей крови он испытывал отвращение, и даже Моисея, освободившего еврейский народ, давшего ему законы и веру, он считал не-евреем, а по любому его высказыванию, где упоминались не-еврей Моисей и евреи, можно было понять, какие именно чувства он питает к не-еврею, а какие - к своему народу: "Как мог человек в одиночку совершить нечто подобное: из общей безликой массы отдельных индивидуумов и семей создать народ, сформировать его сущностные черты и определить судьбу на целые тысячелетия вперед?"
В конце "Моисея и монотеизма" мой брат утверждает, что евреи сами были виноваты в тех муках, которые претерпели в течение тысяч лет. Истоком религиозного верования является отцеубийство, говорил он, и религия в своем изначальном виде - попытка искупить грех, который совершили сыновья, убив своего отца из-за желания превзойти его. В дальнейшем они стали поклоняться ему.