Всего за 599 руб. Купить полную версию
В "Креветке" вкусно, однако еще лучше сесть в поезд, через двадцать минут оказаться в своем Риомаджоре и, поскольку на дворе сентябрь, купить белых грибов, нажарить их дома с чесноком и петрушкой и запить чудесным белым вином - легким и чуть терпким, которое так и называется - Cinque Тепе.
В Пятиградье хорошее вино - это признают даже тосканцы, все, что не из Тосканы, презирающие. Мирового и даже общенационального значения ему не добиться: слишком мало виноградных лоз умещается на тесных горных уступах. Совсем ничтожное количество производится десертного вина Sciacchetra (произносится "Шакетра" с ударением на последнем слоге), чрезвычайно ценимого знатоками за тонкость и редкость. Давно, со времен своей рижской юности, завязав со всяческой десертностью и прочей бормотухой, я был посрамлен.
Cinque Terre считается классическим к рыбе и морской живности, но и грибы очень уместны. Вот еще одно из потрясений Италии и шире - потрясений российского человека вообще. Рушатся основы: водка лучше скандинавская, икра не хуже иранская, а изобилие белых грибов в осенней Италии добивает окончательно. Что ж остается? Ну, осетрина, этого пока не отняли. А так и самые привычные, с детства родные кулинарные радости уже за границей: миноги, шашлык, борщ.
Повалявшись после обеда, можно сесть на пароходик и отправиться в цивилизацию: на запад в Портофино или на восток в Портовенере. Но неплохо отказаться от суеты, предаться тому, чему название придумано в Италии, - dolce far niente (сладкое ничегонеделанье), а место для ужина выбрано Заранее. Ресторанчик у воды, с террасы смотришь, как темнеют море и небо. Долгий обстоятельный разговор с официантом - одна из радостей отдыха. Лексикон в две сотни слов плюс незнание грамматики - откуда берется полное взаимопонимание? Ведь обсуждаем не только заказанные блюда, но и внешнюю политику России, к чему подключается соседний столик, и итоги футбольного тура, на что из кухни прибегают с мнениями и прогнозами поварята. Загадка того же рода, что и превосходство итальянского кофе. Все общие слова лишь на что-то указывают, толком не объясняя: национальный характер, темперамент, язык. Вот разве что язык - вовлекающий и раскрепощающий чужака своей несравненной гармонической красотой, как бывает, когда неодолимо хочется подпевать незнакомой песне.
Как-то вечером мы вернулись к себе на виа Коломбо, распахнули ставни. Несмотря на темноту, на склоне горы светились пестрые стены домов, вверху рядом с четким силуэтом церкви неуместно висел мусульманский месяц. Идиллия нарушалась шумной веселой болтовней в соседнем кафе. "И чего разгалделись", - заворчал я. Жена назидательно сказала: "Они галдят по-итальянски". Я устыдился и заснул сразу.
Города-герои
Города-киногерои бывают разные. Здесь - о тех, которые хорошо знакомы. Близки лично.
В Риге всех приезжих я первым делом водил на улицу Фрича Гайля (законное имя прежде и теперь - улица Алберта). Такого сгущения стиля модерн в одном коротком квартале, пожалуй, не найти даже в Праге или Париже. Дома строил Михаил Эйзенштейн, и легко было представлять, как рос во всем этом его великий сын. Броские метафоры "Броненосца "Потемкин", сложные композиции "Бежина луга", барочная вязь "Ивана Грозного": всему можно подобрать соответствия в изысканных фасадах, оставленных Риге отцом Сергея Эйзенштейна.
Сам будущий режиссер покинул город семнадцатилетним, ушел в большой киномир. Всегда казалось странным, что Рига не стала киношным центром, ни одним достойным художественным фильмом здесь не похвастаются. А вроде к этому располагало все: и сильная театральная традиция, и техническое развитие, и богатство - Рига в начале ХХ века по материальным показателям была третьим после Петербурга и Москвы городом Российской империи. А главное, что было и есть, - атмосфера.
Речь идет о той легко уловимой, но трудно объяснимой категории, которая определяет лицо города. Сновидческая природа кинематографа сразу улавливает эту родственность или ее отсутствие, принимая или отвергая места. Рига для кино словно создана. В ней - необходимое сочетание ненавязчивой романтики, позволяющей додумывать реальность, с внятностью очертаний и деловитой трезвостью повседневной жизни. В ней, наконец, обилие простой наглядной красоты - зданий, бульваров, парков.
На протяжении полувека эта красота воспринималась экзотикой, которую отчаянно эксплуатировали в советском кино. Здесь помещался сразу весь Запад. Достаточно было прохода по брусчатке на фоне готики, чтобы становилось ясно, что персонаж уже в Европе. Улицы Смилшу и Пиле, церкви Екаба и Яня, площади Гердера и Домская, Бастионная горка и городской пруд были картинками внешнего мира для огромной страны. Как мы грустно веселились, глядя на героя фильма "Сильные духом", кружившего и кружившего в открытой машине вокруг все той же церкви Святой Гертруды, изображая дальнюю поездку по европейскому городу. А как забавно наблюдать шерлок-холмсовскую Бейкер-стрит, снятую на рижской Яуниела: ну ничего похожего - если знать лондонскую Бейкер-стрит, но кто ж ее знал.
Может быть, именно такая рижская полувековая судьба - быть чужим фоном - в противодействие породила здесь мощную школу не художественного, а документального кино. Герц Франк и Юрис Подниекс - имена, которые Рига достойно предъявляет на мировом киноуровне. На уровне социальном картина ближайшего приятеля моей молодости Юрки Подниекса "Легко ли быть молодым?" - важнейший знак освобождения российской культуры.
Следующие семнадцать лет я прожил в Нью-Йорке - городе, который и есть кино. Именно он, а не Голливуд. Тут надо разобраться. Толковые еврейские ребята поступили совершенно разумно, основав киноимперию в Калифорнии. Там было все, что нужно: неосвоенные, а стало быть, дешевые территории; не зашоренные традициями и предрассудками люди; отсутствие пуританской морали, господствовавшей в начале XX века на американском Востоке. И главное - миф о золоте, которое в Калифорнии неленивые вынимают лопатами.
Однако штат, а тем более его самый населенный город, Лос-Анджелес, в кино, по сути, никак не отразились. Пресловутая "фабрика грез" потому и фабрика, что вся из цехов, то есть павильонов. Там можно построить что хошь - и строили. Вуди Аллен сумел разместить свой мир в двух десятках нью-йоркских кварталов - и это мир полноценный и самоисчерпывающийся.
Всегда было обидно, почему так мало экранизаций О. Генри. Есть выдающиеся - например, "Деловые люди" Леонида Гайдая. Но там только одна нью-йоркская новелла - "Родственные души" с Никулиным и Пляттом. Другие две - "Дороги, которые мы выбираем" и "Вождь краснокожих" - это Запад. Догадываюсь, в чем дело: и в случае Гайдая, и вообще о-генриевских экранизаций. Нью-Йорк - сам кино: такая съемочная площадка с непрерывным ритмом и рваным пульсом, что его не ухватить. Этому натурщику не прикажешь посидеть спокойно.
То-то Нью-Йорк не под силу никакому художнику (кроме все-таки О. Генри, он ухватил) - ни в литературе, ни в живописи, ни в кино. Вуди Аллен очень хорош в "Манхэттене", в "Анни Холл", в других нью-йоркских декорациях, но - это опять-таки двадцать кварталов, чаще всего вокруг Колумбийского университета. Мартин Скорсезе дал замечательный итальянский Нью-Йорк в "Злых улицах" - но только итальянский. Коппола в "Крестном отце" - выразительный, но снова итальянский бандитский. Неплох Бродвей у того же Вуди Аллена в "Пулях над Бродвеем" - но локален. Так слепые описывают слона: один взялся за хобот, другой за ногу, третий за хвост.
Дивным образом застывший в веках Париж кинематографу поддается. Город ведь тоже живой, но не меняющийся со второй половины XIX века, с перестройки, предпринятой тогдашним префектом бароном Османном - то есть до изобретения кино. Задавший тон Марсель Карне в своей "Набережной туманов" 1938 года продолжил плодотворную поэтическую традицию Бодлера, Верлена, Аполлинера - так до сих пор и идет по экранам реальный и малоподвижный Париж. Страшную историю рассказывал мне знакомый, сидевший по политическим делам в советские 60-е. Им в лагере раз в неделю крутили кино. Шла допотопная "Набережная туманов", и сидевший рядом с моим знакомым человек схватился за сердце и рухнул на пол. Он родился во Франции в семье эмигрантов, после войны вернулся в победоносную, предполагалось - обновленную Россию, с вокзала отправился в лагеря - и вот увидел на экране окна своей квартиры.
Другая кинематографически плодоносная застылость - мой третий ближайший, после Риги и Нью-Йорка, город: Венеция. Он-то не меняется уже почти полтысячи лет. Все главное на местах с xvi столетия, а уж с XVIII века - наверняка. Есть альбом, где на каждом развороте слева - картины Гварди или Каналетто, а справа - современные фотографии: разницы нет. Тем не менее Венеция продолжает и продолжает оставаться излюбленным местом съемок кинематографистов всех стран. И правильно: нет города, располагающего большим количеством разнообразных ракурсов. Этим, можно вывести умозаключение, и определяется очарование города: числом точек зрения. Скажем, при пешем передвижении по Зубовскому бульвару в течение многих сотен метров перед твоим физическим и умственным взглядом не изменится ничего. В Венеции, с ее узкими кривыми улицами, пересеченными каналами и мостиками, при удвоении всех зданий в воде и игре солнечных бликов на стенах, новая картина возникает практически с каждым шагом. Я давно уже не беру с собой фотоаппарат, потому что его хочется выхватывать каждую минуту. И очень хорошо понимаю, как хочется направлять объектив кинокамеры на все это великолепие.