Нет, кажется, он заведовал гаражом, где стояли "воронки". Да, да, конечно. Потому что директриса говорила, что Кира своими двойками расстраивает начальника гаража, что могут выйти из строя все машины и не на чем будет ездить арестовывать врагов народа…
А Кира отвечала:
- Ничего, придут пешком!
И ставила Сане двойки и единицы, а однажды даже ноль, хотя такой оценки не существовало.
И все равно за Павликом приехал "воронок"…
Давно это было…
И вот сейчас "Слезы-сопли" сидел перед ней.
- Встань, Саня, в угол! - властно повторила Кира.
- Саня? - начальник обалдел. - Меня зовут Александр Степанович!
И тут он осекся и вспомнил свою учительницу.
Если он кого и боялся, то ее. С тех пор!
- Ты все еще плохой ученик, - сказала Кира, - я так и знала, что ничего из тебя не получится!
- Как же, - хотел возразить начальник, - я же…
- Не спорь, когда говорит учитель, - отрезала Кира, взяла шкатулку и вышла вон.
И никто ее пальцем не тронул.
Она шла гордо, учительница той холодной страны, и ей было горько, что она воспитала начальника таможни…
Павлика обыскивали невдалеке. Он сидел прямо, нагруженный свертками, готовый к допросу - ему было не привыкать.
- Что в пакетах? - спросил таможенник. Он косил, изо рта его попахивало - он занимался своим делом.
- Кто его знает? - улыбнулся Павлик. - Надавали.
- Что значит надавали, - таможенник был недоволен, - кто?!
- Как кто? У нас, слава Богу, куча родственников. Вот это, - он приподнял пакет, - Рашель, это - Сема, а вот это - тетя Песя, нет, подождите, это от Раечки, хотя, секундочку, Раечки не было, это от Шапиро…
- Так что они вам дали, ваши Шапиро, - по тону можно было подумать, что таможенник Шапиро не любил.
- Я знаю? - ответил Павлик. - Спросите их!
Таможенник побагровел.
- А если б они с вами передали бомбу? - философски спросил он. Или наркотики?!
- Вы с ума сошли, - воскликнул Павлик, - Рашель мне даст наркотики?! Я был ей, как брат! Вы думаете, что говорите? И потом - бомба! Откуда Шапиро возьмет бомбу, когда он работает на мясокомбинате, Там что - делают бомбы, я вас спрашиваю?!
Ноздри таможенника раздулись.
- Не ваше дело! - рявкнул он.
- Хотя, может, вы и правы, - продолжал Павлик, - мясокомбинат есть, а мяса - нет! Возможно, он изготовляет именно бомбы. Должен же он что-то выпускать.
- Вы хотите уехать в Израиль? - спросил таможенник.
- Да, - ответил Павлик.
- Тогда закройте рот! - и он осторожно начал разворачивать следующий пакет.
- Это лэках! - объяснил Павлик.
- Что?!
- Лэках… Пирожное.
- Пирожное или лэках?! - Таможенник любил точность.
- Как угодно, - ответил Павлик, - по-еврейски - лэках, по-русски - пирожное… Вы берете кило муки, мед, яйца… Впрочем, спросите лучше у моей жены… Она где-то здесь.
- Молчать! - процедил таможенник.
- Почему? - удивился Павлик. - Это наше национальное блюдо. Можно не любить евреев и обожать лэках. Это прелесть! В молодости я мог сьесть десять лэкахов и даже двенадцать… А с этим осторожно, - он остановил таможенника, - здесь фаршированная рыба. Из щуки! Рашель стояла за ней пять часов. Вы пробовали когда-нибудь фаршированную рыбу нашей Рашель?
Таможенник, видимо, не пробовал. Он засопел и захрапел.
- Я вижу, что вы не пробовали, - подмигнул Павлик, - возьмите кусочек! Вы не сможете оторваться. Только с хреном, обязательно с хреном, с домашним, - Павлик потянул носом воздух, - о! он, кажется, здесь.
И он потянулся к свертку:
- Ни с места! - приказал таможенник и сам развернул пакет - там был хрен…
- Ну, что я говорил, - улыбнулся Павлик, - а теперь отведайте…
Таможенник зло смотрел на него. Видимо, он не любил фаршированной рыбы.
- Выверните карманы! - сквозь зубы сказал он.
Павлик вывернул. На пол упали бутерброды.
Таможенник подозрительно смотрел на Павлика.
- В чем дело? - не понял Павлик. - Они с сыром. Вообще-то я люблю ' колбасой, с краковской, но я ее не достал. Вы же сами сказали, что мясокомбинат выпускает бомбы…
- Я, - взревел таможенник, - когда?!
- Когда мы говорили о Шапиро. И потом, если хотите знать, я и сыр достал по блату. Как инвалид войны! По-вашему, молочный комбинат изготовляет тоже что-то взрывоопасное?
- Если б не ваш возраст… - прошипел таможенник.
- О, если б не мой возраст… - печально вздохнул Павлик.
- Вы взгляните, во что вы завернули вашу снедь!!
- Во что? - удивился Павлик и ахнул - бутерброды были завернуты в портрет Ленина, выступающего на первом Съезде Советов.
После этого его отвели на личный досмотр.
Его обыскивали долго, рьяно, с пристрастием, рылись в седых волосах, просвечивали легкие, смотрели в рот, в горло, в трахеи.
Говорят, в трахеях можно многое спрятать…
Даже напоследок они обидели его.
Они не умели как следует попрощаться и не умели сказать "Не поминай лихом!"
Возможно, поэтому их так часто и поминают…
…Павлик и Кира шли по летному полю. Белый самолет стоял далеко. Постукивала палка Павлика. Кружились листья. Ветер раздувал белые волосы.
- Павлик, - сказала Кира, - у тебя совершенно голая шея.
И закутала его шарфом…
ПОЛЕТ ИСТОРИЧЕСКИХ ДВЕРЕЙ
- Человек может стать всем, - сказал он, - даже евреем!..
Была ночь, и звезды стояли в ночи. Бледный свет окутывал Неву, разведенный мост и неприкрытую лысину великого вождя. Вождь стоял на гранитном броневике, задом к вокзалу, из которого торопливо вышел всего шестьдесят лет назад, с кепочкой в кармане и выброшенной на запад рукой…
Скажите мне, кто не спит ночью?
Только очень счастливые и очень несчастные ночью не спят. И кто ждет разрешения на выезд.
И еще не спят каналы и облака. И памятники…
Не спится великим людям России. Вот уже третий век не дремлет на своем коне великий Петр. Каждую ночь он грозит шведам и думает о своем окне в Европу, которое он с таким трудом прорубил и которое полностью заложили, не оставив даже форточки…
Не смыкает своего единственного глаза полководец Кутузов, еженощно сравнивающий историческое Бородинское сражение с блистательной Шестидневной войной, а себя - с генералом Даяном. Почему его называют Великим?! Разве смог бы этот одноглазый еврей победить Наполеона? В то время бы, как он, Михаил Илларионович, разбил бы этих сарацинов на Синае за какие-нибудь несколько часов, превратив шестидневную войну в семичасовую. Причем, без перерыва на обед…
Окаменевший Пушкин грезит ночами о прекрасных дамах, которые приходят к нему днем, приносят цветы и читают ему его стихи. О, как бы он их отблагодарил, если б только мог слезть с пьедестала…
Он вздыхает, сочиняет стихотворение и с нетерпением ждет утра.
Вереницей проходят в голове пятиметрового Гоголя прохожие, пробегавшие мимо него днем. Ба - знакомые все лица! Вот адмирал Собакевич, вот секретарь райкома товарищ Манилов, директриса школы Коробочка, маститый писатель, лауреат государственных премий Чичиков, а вот в черной "Волге", за шторочкой, сам городничий. А сколько Хлестаковых! И все живы, целы и невредимы!
А он?..
Николай Васильевич одергивает шинель и не понять - смеется он или плачет… И вот, когда, наконец, смолкают цари, замолкают классики и полководцы, над городом начинают переговариваться и перекликаться Владимиры Ильичи.
На площадях и в скверах, на набережных и в переулках, в парках и во дворах, с кепочкой и без, с вытянутой рукой и с заложенной за жилетку, лукавый и всезнающий, на постаменте или броневике - не спит великий вождь! Вот он, чугунный, с метровым лбом, размышляет о величии своей революции и тут же, за углом, каменный, из мелкозернистого карельского гранита, клянет себя за это.
Владимиры Ильичи жарко спорят, дискутируют и даже иногда ругаются между собой.
- Ну что же вы наделали, батенька, - тихо укоряет тот, что с кепочкой, - теперь-то вы, надеюсь, видите, что натворили?
- Послушайте, Владимир Ильич, - отвечает ему Ленин с Петроградской, - оставьте меня в покое, хотя бы на одну ночь. Вот уже сорок лет, как вы мне не даете дышать! Я хочу спать. Спросите обо всем этом лучше у Владимира Ильича с Выборгской. Спросите его, зачем он создал эту самую партию!
- Я создал?! - грозно доносится с Выборгской. - Извините! Это вы создали! А я любил Бетховена и брата!
- Зачем же вы тогда нацелили на вооруженное восстание? - пискливо спрашивает вождь с Васильевского. - Зачем?..
- Вранье и ложь. Я жил в Женеве! Я пил "Божоле"! Зачем мне было нацеливать?
- Он жил в Женеве, - усмехается в бороденку Владимир Ильич о завода имени Владимира Ильича. - Я жил в Париже! Я любил! Я в гробу видел вашу революцию!
- Оппортунист, - кричит с метровым лбом, - и проститутка. Вы хуже Троцкого! Вы извратили истинный ленинизм. Вы забыли заветы Ильича!
- Нет, батенька, это вы забыли мои заветы! А я строил светлое будущее!
- Хорошенькое светлое, - хихикает с бороденкой, - у всего мира темно в глазах!..
- Прекратите контрреволюцию! - гремит с броневика. - А не то я приглашу Феликса Эдмундовича! Феликс Эдмундович, разберитесь пожалуйста!..
На гранитном барельефе старого дома на Гороховой просыпается Железный Феликс. Он недовольно трясет своей козлиной бородой, и все Владимиры Ильичи моментально замолкают!
Да, не спят ночью великие и не спят простые.
И еще, кто ждет. И кому уже нечего ждать…
- …Только не я, - ответила она, - мне еврейкой не стать никогда…