Шел он, не глядя, и неожиданно заметил, что опять оказался у переговорного пункта. Арсений Павлович не выходил из головы. Арбатов решил сказать ему все, что думает, поставить вопрос ребром и отказаться от встречи.
В кармане было два гривенника. Арбатов похолодел, но тут же вспомнил, что в кабине номер 23 автомат испорчен уже третий день, и всего за одну монету работает сколько хочешь. Судя по всему, люди знали об этом - в отличие от других кабин в эту вился хвост. Все стояли тихо, как заговорщики, и, не глядя друг на друга, держали в руках по одной монете.
Арбатов был шестнадцатым.
Люди говорили подолгу, делали большие паузы, интересовались давно забытыми соседями, погодой. Все выходили очень довольными.
Арбатов попал в автомат около десяти. Он злорадствовал - говорить можно было сколько угодно и как бы теперь Арсений Павлович ни кашлял, ни уходил уточнять и ни докладывал о здоровье супруги - от ответа на вопрос ему сейчас не уйти! Все, довольно!
Арбатов набрал номер и твердо решил: как только снимут трубку, он, не здороваясь, скажет: "Кстати, а как там насчет повести?".
Сняли трубку и Арбатов, как мог сухо и официально, произнес: "Кстати, а как там насчет…"
- Алло, алло! - услышал он заспанный женский голос. - Кто это?
- Это Арбатов, - сказал он. - Добрый вечер. Я хотел уточнить номер вагона Арсения Павловича.
Женщина тихо сказала, что об Арсении Павловиче ничего слышать не хочет. Ей до смерти надоели все его бесконечно названивающие друзья, и какое это счастье, что он, наконец, уехал на пару дней и оставил ее в покое. К тому же, сказала женщина, такому нахальному голосу она отвечать вообще не намерена и повесила трубку…
Арбатов так быстро покинул кабину, что очередь переполошилась - некоторые подумали, что автомат сломался или, что еще хуже, заработал в нормальном режиме…
Арбатов поплелся домой.
"К черту! - думал он. - Все менять! Все! Надо ехать! Там люди добрее! И теплое море! Наконец, напечатают повесть." Спалось ему легко - издали трехтомник, перекупщики давали за него втрое, и он предоставил французской фирме "Галлимар" право на издание…
ДАЛЕКО, ДАЛЬШЕ НЕ БЫВАЕТ…
- Павлик, - сказала она, - запахнись, у тебя совершенно голая шея.
Была осень и холодный ветер дул с Невы.
Облака, плывшие в небе, смотрели на двух стариков, на их стары чемоданы и не останавливались, чтобы не пролиться дождем…
Она подняла ему воротник пальто.
- Не печалься! Там такие же тучи. И то же небо.
- Я не печалюсь, - улыбнулся он, - с чего ты взяла?
Подрулило такси.
Шофер был чумазый, в кожанке.
- Соловейчики, - гаркнул он, - в аэропорт?
- Так точно, товарищ начальник, - ответил Павлик и потащил чемодан
- Оставьте, папаша, - шофер выскочил, - грузите себя и супругу… Шофер забросал чемоданы и они покатили.
- Далеко летим? - спросил он.
- Далеко, - ответила Кира, - дальше не бывает…
- Понятно, - протянул шофер.
- Вы уже возили таких?
- И сколько! - вздохнул он.
В машине стало тихо. Павлик и Кира молча смотрели на Ленинград, бежавший за окном. Он только просыпался. Он лениво потягивался… Дребезжал первый трамвай, шуршала поливочная машина, рыбаки в лодке сонно ловили корюшку, а сфинксы у воды, как всегда, молчали. Даже сейчас…
В последний раз смотрели Соловейчики на все это, потому что они знали, что уезжают навсегда.
И все вокруг знало…
- Пока! - кивали им липы на набережной.
И решетка Летнего сада с достоинством попрощалась.
И конь Петра кивнул.
И даже сам Петр.
Он был их добрый знакомый - Петр Великий - он видел, как Павлик уходил на войну, как Кира несла мальчика из роддома, как под бомбежкой она таскала воду из проруби и как Павлика в "воронке" повезли в "Кресты".
Почему же ему было им не кивнуть?..
Даже чугунные русалки на Литейном мосту махнули хвостом.
- Прощайте, - говорили все. Но Павлик и Кира не могли им ответить. Трудно говорить, когда в горле комок… Да и не надо…
…В огромном зале аэропорта их ждали родные. Их было много. У евреев, к счастью, много родных, и все они волновались. Как никак это главное занятие евреев - всегда, всюду и за всех, даже в той холодной стране, где уже давно в общем-то волноваться незачем…
Прощанье было длинным, как изгнание…
- Ну, в добрый час!.. И чтоб мы свиделись… И запахни ворот…
- Спасибо, спасибо…
- И чтоб вы были здоровы!
- И чтоб вам было весело на новой земле… И закрой шею.
- Да, да, спасибо…
- И… И… И чтоб…, - она вдруг заплакала, сестра Киры, которую звали Рашель.
- Не плачь, дорогая, - успокаивала ее Кира.
- Разве я плачу? Ты когда-нибудь видела плачущую Рашель? - говорила Рашель, и слезы лились из ее добрых таз.
И все обнимали Киру и Павлика, и те, кто не плакал, те просто сдерживали слезы.
Потому что это было прощанием навсегда.
И никто из них не увидит больше другого.
Потому что если "уехать - это немножко умереть", то уехать из той холодной страны - это умереть навсегда.
И каждый знал это. И каждый говорил:
- Ну, даст Бог, свидимся.
И все совали Кире и Павлику - кто "лэках", кто фаршированную рыбу, кто язык. И они брали все это, и проклятые слезы душили их.
Теперь им оставалась только таможня…
Это была самая лучшая в мире таможня. Как и все в той холодной стране.
Не каждому выпадает такая удача.
Таможня была огромной и страшной, как чистилище, но за ней, за непроницаемыми ее дверьми, за непробиваемыми ее лбами, начиналась свобода.
И так хотелось глотнуть ее…
Павлика с Кирой разделили, и каждого допрашивали отдельно, лично, как государственного преступника.
Наверно, это преступление - захотеть свободы…
Первой взяли Киру. Павлик обнял ее, потом махнул ей рукой.
- Плюй ты на них, - улыбнулся он.
И его улыбка, как всегда, успокоила ее.
- Запахни шею, - только и сказала она, хотя в помещении было совсем тепло…
Таможенница была красива, стройна и молода.
"Зачем она этим занимается?" - подумала Кира.
- Значит, улепетываем? - спросила таможенница.
- Улетаем, - поправила Кира.
- И не стыдно?
- Мне? - Кира искренне удивилась. - Я думала, вам стыдно. Ежедневно рыться в чужих чемоданах, копошиться в белье, шарить по карманам! На свете столько интересного. Вы могли бы быть актрисой.
Таможенница покраснела и стала еще красивей.
- Вы должны заниматься любовью, - продолжила Кира, - а вы занимаетесь ненавистью… Вам бы не хотелось сменить специальность?
- Нет, - бросила та и как-то тупо продолжила, - значит, уезжаем? А я еще смеялась на пьесах вашего сына.
- Я вам верну деньги за билеты, - успокоила Кира, - только в долларах! Хотите? Рублей у меня больше нету. А? Вы ведь любите валюту.
Таможенница не отвечала и продолжала рыться в вещах.
- Чем он там занимается, ваш сын? Чернит нашу действительность?!
- Нет, он пишет ей оды! - успокоила Кира.
Таможенница промолчала. Она молчала и что-то упорно искала. И нашла. У Киры была обнаружена маленькая палехская шкатулка с дарственной надписью "Любимой учительнице от любимых учеников".
Это была правда - любовь была взаимной.
Обнаружив шкатулку, таможенница ликовала, будто влюбилась или открыла пенициллин и, вся сияя, повела Киру к начальнику таможни. Начальник был сух, высок и напоминал тростник, но отнюдь не мыслящий.
- Та-ак, так, - он крутил в руках шкатулку, - а вы знаете, мадам, что они строжайше запрещены к вывозу?
- Что вы говорите? - удивилась Кира. - А чего вдруг?
Начальник презрительно посмотрел на нее.
- Как государственная ценность, мадам, - процедил он, - как народное достояние.
- Позвольте, - возразила Кира, - ученики преподнесли шкатулку мне, а нелюбимому государству. Это достояние мое, а не народное. Народу они дарили другое…
Начальник оставил эти слова без внимания. Он лоснился от удовольствия.
- Так, так, - повторял он, крутя в своих пухлых ладошках шкатулку, - такую замечательную штучку, значит, хотели утащить за рубеж, врагам, значит, народное достояние, сионистам, понимаете ли, русский шедевр. А вы знаете ли, гражданка, что за это вы можете попасть совсем не в Израиль, а…
Он посмотрел на Киру, как феодал на вассала.
Кира улыбалась, широко и спокойно.
- Чего это вы лыбитесь? - удивился он.
Она не отвечала. Ее начало колотить от смеха.
Начальнику стало не по себе. Розовые пальчики его вспотели и розовый лобик вспотел.
- Что это все значит? - поинтересовался он.
- Два, Сидоров! - вдруг твердо сказала Кира. - И встань-ка в угол!
В грозном начальнике страшной таможни она признала своего давнишнего ученика, вечного двоечника Саню Сидорова, с которым она так мучилась лет двадцать назад.
Саню в классе иначе, как "Слезы-сопли", не называли. У него текло отовсюду. Он ябедничал. Он доносил. И в слове из пяти букв делал девять ошибок.
Он не мог решить ни одного примера, ни одной задачи, не мог возвести в куб, путал треугольник с квадратом, но директриса требовала от Киры, чтоб та ставила ему за все это - четыре!
Потому что папа этого "Слезы-сопли" был какой-то шишкой!
Кира уже не помнила, какой…