- А если мы поедем на Колыму? - ответил он.
В аэропорту было столпотворение. Наконец, подошла их очередь. таможенник был упитанный и румяный. Голос - масляный.
- Вопнярский? - спросил он.
- Так точно! - ответил Павел.
- Деньги сдали?..
Земля Обетованная прощально махала рукой.
Они начали объяснять. Они начали махать руками и объяснять, что некому, что все сгорело, что Буденный ускакал, что…
- Пройдемте, - оборвал таможенник.
Они прошли в маленькую конторку, таможенник закрыл дверь и горло откинул голову.
- Я вас поздравляю, - мажорно сказал он, - перед вами прямой наследник "Пламени Революции"! Деньги с собой?..
…Когда они летели в свободном небе, Павел увидел, что земля прекрасна.
- Как в детстве, в Вопнярке, - сказал он.
Рос хлеб, плыли облака…
- Почему мы так мало летали, Кира? - спросил он.
В аэропорту Тель-Авива было тепло. Горели желтые огни. Ему хотелось поцеловать землю.
Вся родня была в сборе, жаркие песни носились в воздухе, пахло цветущими апельсинами.
Он молчал - слезы душили его. Он не мог себе позволить расплакаться.
- Файвел, - кричали ему, - что ты молчишь?! Скажи что-нибудь, Файвел!
Павел собрал силы.
- Я счастливее Моисея, - сказал он, - я вошел в Ханаан…
ИСКЛЮЧЕНИЕ
Я ненавижу полковников и наманикюренные пальчики их жен. Потому что, как сказал папа, никто не прощает маминых слез.
Мою бабушку исключали из партии шесть раз. Вернее, один, но в шесть приемов, а принимали - 45 лет назад - всего за один. Видимо, исключать почетнее, что ли…
В 16 лет бабушка покинула своих родных, приехала в Ленинград и пошла работать на кондитерскую фабрику. Вскоре она стала лучшей работницей, ударницей, портрет ее в красной косыночке красовался на доске почета, и ей предложили вступить в партию.
Она была молода, красива, задорна, всегда весела, все ей было на свете нипочем - даже партия, - тем более, что партия обещала лучшую жизнь, и скоро, и для всех, - и бабушка вступила. Кто в молодости не делает глупостей?
Она тогда и не подозревала, что через сорок пять лет ей надо будет ехать в Израиль. Кто тогда знал? Вы знали?
Но время бежит быстро, и не успела бабушка оглянуться, как ей надо было из партии выходить, потому что, раз ты едешь в эту сионистскую страну, - немедленно покинь ряды верных ленинцев.
Когда-то раньше покинуть эти ряды ничего не стоило. Достаточно было одеть галстук или прочесть Чехова - и ты был уже вне рядов. С годами это становилось все труднее, и даже появление на партийном собрании в ермолке и талесе не гарантировало исключение.
В лучшем случае вам могли поставить на вид…
На партийном учете бабушка состояла при нашей домовой организации, членами которой в основном были отставные полковники, их жены, дворники, пенсионеры и домохозяйки, которых тоже время от времени, видимо, от скуки, тянуло в партию.
Главными занятиями ячейки был сбор членских взносов, единодушное одобрение постановлений партии и правительства, разбор кухонных побоищ, периодически происходивших в коммунальных квартирах, избиений мужьями жен, женами мужей и обоими - тещ и свекровей, обвариваний соседями друг друга щами и борщами и т. д.
Если квартира была многонациональной - возникали проблемы дружбы народов - и кроме физических оскорблений, ячейка разбирала также и моральные. Например, почему парикмахера Гогуа обозвали "черножопым", бухгалтера Дуваляна - "педерастом", а скромного химика Левина - "жидовской мордой". Причем химика Левина вечно посылали в Палестину, и он вроде начинал об этом подумывать.
Иногда, когда кто-нибудь из ветеранов отходил в другой мир, все члены партии дружно исполняли "Интернационал", обычно первый куплет, так как дальше никто не знал.
Но чаще всего партсобрания осуждали агрессивную политику государства Израиль и требовали немедленного вывода всех войск с захваченных территорий. Все единодушно голосовали, поскольку торопились в очередь, то за мороженой рыбой, то за мандаринами, то за югославскими мясными консервами. С территориями-то было неизвестно, а вот консервы можно было пропустить!
Секретарем этой парторганизации был Виталий Иванович Сизов, отставной полковник, причем КГБ, и все поговаривали, что это - почти генерал. Он всегда ходил в гражданском, улыбался всем и каждому, трепал ребят по головам, предупредительно открывал перед бабушкой двери и доверительно сообщал ей, что половина его друзей - евреи. Сколько замученных было на его совести - никто не знал. Это была сама доброта, учтивость, не полковник, а врач-педиатр, добрый доктор Айболит.
Он жил над нами, сам ходил за молоком, в булочную и всегда интересовался: "Не шумно ли он передвигает стулья над нами и не громко ли ставит военные марши?"
- Почему вы думаете, что он кого-то убил? - всегда говорила нам бабушка. - В КГБ тоже есть нормальные люди. Может, он заведовал гаражом? Или столовой?
Мы осторожно возражали, что полковники ведают обычно другим.
На седьмое ноября он всегда опускал к нам в ящик поздравление, в котором желал успехов нам, а также октябрьской революции.
Короче - бабушка должна была отнести заявление о выходе из партии этому Айболиту.
Всей семьей мы сочиняли бумагу. Мы хотели просто написать: "В связи с отъездом в государство Израиль прошу исключить меня из партии", - но бабушке мыслился более обширный вариант. Она хотела указать на все свои заслуги перед народом и на все заслуги партии перед ней. Мы резонно доказывали бабушке, что, если она перечислит все свои заслуги, такие значительные и грандиозные, ее могут из партии не отпустить. Бабушка подумала и согласилась. Но зато она решила написать все, что сделала партия для нее. Здесь мы запнулись - мы хорошо знали, что сделала партия для нашей бабушки. Она ей предоставила комнату в целых 17 квадратных метров, где мы жили впятером, где некоторые из нас периодически спали на чертежной доске, положенной на стулья. Окна этой замечательной комнаты упирались прямо в стену, которую легко можно было достать рукой, открыв форточку. Из-за этой стены солнце у нас бывало только в виде портрета Сталина - этого светоча всего человечества. В такой комнате было бы хорошо держать испанского быка перед выпуском на арену.
Затем, партия однажды подарила бабушке зефир в шоколаде, целый килограмм, красочная коробка от которого многие годы украшала наш буфет. Потом, партия платила бабушке бешеные деньги, на которые можно было устраивать царские пиршества с тончайшими блюдами, вроде жаренного в подсолнечном масле лука, который мы обожали.
Партия дважды, правда, с большими промежутками, сажала бабушкиного мужа в тюрьму - первый раз за рассказ анекдота, второй - за то, что он его выслушал, но оба раза выпускала и реабилитировала.
Она реабилитировала и бабушкиного дядю Соломона Ильича, и тетю Песю, и двух двоюродных братьев - правда, посмертно, - но ведь реабилитировала! Как-то партия к годовщине революции даже послала бабушку в однодневный дом отдыха, где она отравилась кефиром, и мы ее еле спасли…
Нет, многое сделала партия для бабушки, очень многое, но мы не были уверены, стоит ли это напоминать партии, и ограничились простой фразой, в которой бабушка благодарила партию за все! А за что - они сами знают. Заявление получилось, на наш взгляд, очень удачным, и мы решили сами отнести его отставному полковнику, почти генералу…
Но бабушка категорически запретила нам это делать и понесла заявление сама.
- Вы мне только скажите, - спросила она, - что мне ответить, когда он спросит, почему я еду. Из-за антисемитизма и всего этого вранья?..
Мы замахали руками.
- Нет никакого антисемитизма, - сказал дедушка, - и не было! Ты едешь на историческую родину, причем принудительно - тебя тянут дети!
- А почему дети?
- Потому что они испорчены буржуазной пропагандой! Объясни ему, что ты их плохо воспитала, но бросить не можешь, даже таких мерзавцев, как они… Скажи ему, что дети есть дети!
И бабушка пошла. Падал мокрый снег, и низкое ленинградское небо давило в эти дни особенно тяжело.
В подворотне, где находился вход в ячейку, как всегда, толпились пьяные, и бабушка боялась, как бы они ненароком не отобрали у нее с таким трудом составленное заявление.
- Сарра, - спросил один из них, - есть чем закусить?
Бабушка всегда удивлялась, откуда они знают ее имя. Она протянула им три "Белочки".
- Вот это закусон, - изумились пьяные.
Бабушка прошмыгнула в парадную и вошла в кабинет секретаря. Полковник Сизов прибивал портрет Суслова. Почему-то из всех членов политбюро больше всего он был привязан к Суслову. Суслов на портрете был, как всегда, суровый, непримиримый и неподкупный.
- Доброго здоровьица, Софья Аркадьевна, - пропел Айболит, - с чем пожаловали?
Бабушка робко протянула листок бумаги.
Секретарь долго изучал заявление. Сначала в одних очках, затем в других и, наконец, без очков. Потом он его понюхал - полковник раньше работал в КГБ и был почти генералом…
- Если не ясно, - сказала бабушка, - я могу прочесть вслух.
Полковник не ответил - он смотрел на Суслова. Он просил совета - но Суслов молчал. Тогда полковник перевел взгляд на портрет Ленина. Ленин хитро улыбался, но тоже молчал. И полковник обратился к Брежневу. У Леонида Ильича был чуть приоткрыт рот, и казалось, что он что-то советует…
Бабушке надоело стоять. В комнате висели портреты всех членов политбюро да еще стоял бюст Жукова, и, если б полковник советовался с каждым, - ее бы не хватило. Поэтому она сказала:
- Может, я пойду?
Бабушка не хотела мешать полковнику беседовать с великими людьми.