Как программист, я увидел вокруг себя не просто лагерь с очень жестокими условиями, а громадную самообслуживающую машину, которая вращает внутри себе тысячу с лишним человек, превращая их во взаимозависимые шестеренки. Тщательно продуманная иерархия, командный интерфейс, бинарная логика и строгая последовательность во всех действиях напоминала собой алгоритм программного кода, не допускающего ни компромиссов, ни исключений из правил, ни сбоев в работе системы. Именно тогда я впервые задумался, что вся модель социума построена по примерно такому же алгоритму, но в разы более разветвленному, а люди являются просто материалом для обеспечения жизнедеятельности системы.
Самое примечательное, что человек может существовать без системы, а система без человека не может, но люди - в данном контексте эти старшины и дневальные - даже не понимали, что, став частью системы, они превращались в её шестеренки, в марионеток, не имеющих собственной воли и действующих строго по предписаниям. У меня не укладывалось в голове, почему старшина, занимая свою "властную" должность, не понимает, что он может изменить систему и быть её "программистом", а не "программируемым" ей. "Неужели власть страха сильнее, чем власть здравого смысла и человечности?" - думал я.
Мне было ясно, что эта система является лишь крохотным филиальчиком огромной мировой системы, контролирующей человеческое общество. Можно сказать, что это была её миниатюрная модель, в которой особенно контрастно проявлялись фундаментальные основы вышестоящей модели - страх, подлость, лицемерие и корыстолюбие, прикрытое словом "работа". Как у любого программного кода, у системы верхнего уровня должен быть программист, автор. "Кто является программистом, который запрограммировал весь мир?" - думал я.
Единственное, что не могли здесь запретить - это думать. Я сидел на своей табуретке, стараясь как можно дальше абстрагироваться от окружающего меня безумия, и пытался понять, как такое вообще может быть. Мне было очевидно, что для любого нормального, уважающего себя человека предпочтительнее было бы умереть, чем находиться здесь, будучи униженным и раздавленным до состояния марширующего под команды зомби. Одно дело - это лишение свободы, и совсем другое - это обезличивание и втаптывание в грязь. Таких пунктов в моем приговоре не было.
Я отчетливо понимал, что больная психика тех насильников и убийц, которые тут сидят, даже рядом не стояла с больной психикой людей в погонах, которые все это придумали. Нужно было обладать не только очень изощренным умом, но также и хорошим знанием психологии, чтобы сделать унизительным и нелепым любое действие - от похода в туалет до сидения на табуретке с опущенной головой и сложенными на коленях ладошками. Причем они делали это руками самих же заключенных.
Даже воздух тут был пропитан коллективных страхом и ненавистью. Одни, как и я, сидели подавленные и думали о своем, стараясь не замечать того, что происходит вокруг. Другие крутили головой и высматривали, где кто-нибудь тихонько начнет перешептываться или что-нибудь тайком передаст своему соседу по табуретке. Если что-нибудь замечалось, тут же писалась докладная записка и передавалась дневальному. Это делалось в открытую, без какого-либо стыда, а главное - совершенно добровольно. Здесь ни у кого не было никаких привилегий, кроме, пожалуй, старшины, который жил обособленно, в отдельной комнатке, собирая подати со своих приближенных и занимаясь разбором бесчисленного множества докладных записок. Ценой его обособленного положения была кровь и страдания тех людей, которых он отправлял в штрафной изолятор.
Зачастую, чтобы попасть в штрафной изолятор, достаточно было не так посмотреть или сказать не то, что от тебя хотят услышать. По этой причине очень многие заключенные перед старшиной падали ниц и соревновались между собой в умении делать это наиболее изящно. Впрочем, и на старшин писались докладные - старшинами других отрядов, которые, ежедневно чередуясь, ходили с обходами по всем отрядам, и прочей челядью, обслуживающей работоспособность системы за пределами отрядов. Поэтому старшины жили в постоянном страхе оказаться на табуретке. На любом уровне иерархии здесь не было ни друзей, ни общности, ни доверия друг к другу.
Это была огромная безжалостная машина, ломающая психику и убивающая дух. Я видел, как у некоторых людей в буквальном смысле терялся рассудок от всего происходящего. Как правило, это сопровождалось уходом в религию. Человек начинал с утра до вечера неслышно перебирая губами читать молитвы и то и дело осенять себя крестным знамением, а всё "личное время", которого и так было очень немного, проводил за чтением Библии.
Годы спустя, когда у меня открылось духовное зрение, я могу только предположить, что видели эти люди там - в этом скопище духовных нечистот, ужей и насекомых. Но в то время я считал, что у этих людей просто-напросто съехала крыша.
В целом, контингент здесь делился на три категории. Первая, подавляющая своим большинством, - это так называемые "активисты". В неё входили все служители ада, от стукачей самого мелкого ранга до старшин, бригадиров и прочих трехголовых церберов.
Вторая категория - это те, кого активисты называли "серой массой". В неё входили люди, которые на захотели становиться активистами и стиснув зубы терпели всё, что над ними вытворяли, начиная от постоянного участия в различных "хозяйственных работах" и заканчивая уборками туалета.
И третья, самая малочисленная категория, - это так называемые "нарушители". Чтобы в неё попасть, нужно быть очень дерзким или просто сумасшедшим, потому что ни один нормальный человек не захочет к себе такого внимания, которое оказывалось этим людям. Впрочем, бывали исключения, когда статус "нарушителя" прикреплялся по каким-нибудь совсем не заурядным причинам. Именно так это приключилось со мной: когда обо мне узнали, что я программист, меня пригласил к себе в кабинет главный врач колонии и попросил настроить его компьютер. У меня появилась надежда, что моя специальность будет востребована и мне не придется находиться целыми днями в отряде. Но всё пошло совсем иначе. Когда меня вернули в отряд, старшина начал меня расспрашивать, для чего меня вызывал главный врач и что я так долго делал в его кабинете. Я сказал, что меня попросили настроить компьютер и, возможно, ещё вызовут.
- Будешь докладывать обо всем, что ты там видишь и слышишь? - спросил старшина.
Этот вопрос ввел меня в недоумение. Мне стало понятно, что тут всё настолько гнило, что заключенные следят не только за другими заключенными, но и за сотрудниками, которые не имеют прямого отношения к режимной части. Старшина хотел, чтобы я был его агентом в той среде, в которую до меня не был вхож ни один заключенный.
Я понимал, что стукачей тут тьма, а программист всего один, поэтому сказал, что не буду заниматься такой ерундой. Мой отказ был воспринят как оскорбление в адрес режимной части и плевок в лицо "системы". Тогда я ещё не знал, что врачи в этой колонии ничего не решают и что режимная часть ведет негласную войну с врачами, собирая на них любой компромат через своих "активистов". Это была внутренняя возня, а я невольно оказался в ней замешан и попал под жернова. За мою неслыханную дерзость меня записали в нарушители. Как сказал доктор Гонзо: Вот и делай после этого людям добро…
Нарушитель
"- В карцер его.
- За что?
- Чтобы защитить.
- Мне не нужна защита.
- Чтобы их защитить"
(из к/ф "Бэтмэн: Начало")
Все, о чем я расскажу в следующих нескольких частях моей истории, написано без капли преувеличений, но далеко не каждый счастливый потребитель поверит, что такое может быть на самом деле. По телевизору таких сюжетов не показывают, и тем не менее, это не вымысел, не художественная фантазия и не страшилка - это просто повествование о том, что было и что особенно сильно запомнилось. Ни больше, ни меньше.
Получив статус "нарушителя", я выиграл сразу несколько бесплатных путевок в штрафной изолятор колонии, который сокращенно называется ШИЗО. Название вполне соответствует тому, что там происходит. В первый раз это был ознакомительный тур на двое суток. Не передать словами всё, что чувствуешь, когда тебя зовут с улицы в отряд, ты заходишь в коридор и видишь такую картину: стоит старшина отряда и несколько хлопцев из числа самых ярых активистов. Старшина говорит:
- Эти осужденные слышали, как ты на улице ругнулся матом.
Конечно же, матом никто не ругался. До этого я видел, как нечто похожее проделывали с другими "нарушителями". Я понимал, что эти хлопцы четко проинструктированы старшиной и подтвердят всё, что им было сказано. Говорить что-либо бесполезно, сценарий уже заготовлен. Но ответить что-то надо:
- Старшина, я не ругался матом.
И тогда старшина рявкает громовым голосом:
- А вот осужденные говорят, что ругнулся! - и, повернувшись к ним, спрашивает, - Было?
Те кивают и блеют в один голос:
- Было, старшина.
Старшина снимает трубку телефона, соединяющего отряд с дежурной частью:
- Гражданин начальник, старшина такого-то отряда такой-то. У нас тут осужденный ругается матом.
Ты молчишь. Что тут можно сказать? Ты знаешь, что любое сказанное слово перевернут против тебя и ещё припишут, что опять ругнулся. Через несколько минут в отряд приходят дяденьки в военной форме и уводят тебя писать объяснительную. Старшина и группа лжесвидетелей, в свою очередь, также пишут бумаги. Как показал печальный опыт, не имеет никакого значения, что ты напишешь - смотреть будут на показания старшины и его бравых хлопцев.