- Дровец не могут привезти хорошеньких! - продолжала вести сама с собой разговор Дроздиха. - От елки-то один треск, а жару нету… Мы для своих теляток отгородили бы маленький хлевушек, да и натопили бы. А такую хоромину разве натопишь? Вот и будут телята простужаться. А Марфа Тихоновна - отвечай. А как же? Старшая телятница, бригадир! А поди-ка, справься с такой оравой, когда они со всех трех деревень тут! Вот один уж и погиб. А почему? Простудился. Мы-то своих бывало за печкой держим, а в таком холоде как телка уберечь? Эта скотинка нежная.
Наталья вдруг прервала разговор и прислушалась. Ей показалось, что кто-то снаружи пробует отпереть ворота. Наталья подошла к воротам. Да, трогают замок! Дергают!
- Эй! Кто там балует? - сердито закричала она.
За воротами молчали. Только чьи-то осторожные шаги проскрипели по снегу и затихли.
Наталья постояла, послушала. Тишина… Лишь телята посапывают и вздыхают во сне.
- Выйти посмотреть… - решила Наталья.
Она приоткрыла маленькую дверцу в воротах и выглянула на улицу. Сиянье лунных снегов ослепило ее.
"Эко красота!" - хотела сказать Наталья, но не успела - прямо против ворот неподвижно стоял человек и смотрел на нее.
- Ай! - вскрикнула Дроздиха и захлопнула калитку, но тут же, устыдившись своей трусости, снова приоткрыла ее.
Человек стоял на том же месте и по-прежнему смотрел на нее. Так они стояли друг против друга минуты две-три.
- Эй, кто ты таков? - крикнула наконец Наталья. - Чего надо?
Человек молчал.
Наталья, стараясь испугать неизвестного, громко сказала в сонную темноту телятника:
- Дядя Кузьма, а ну-ка, поди сюда. Да ружье возьми, а то стоит тут какой-то, чего надо - не говорит!
И тут же поняла, что неизвестный человек очень хорошо знает, что никакого дяди Кузьмы и никакого ружья в телятнике нет: он ничуть не испугался, а все так же неподвижно стоял и глядел на Наталью. Наталья потеряла терпение.
- Ну, чего стоишь? - опять крикнула она. - А то вот как шарахну кочергой!.. Стоит, как чучело огородное!
Но тут Наталья вдруг примолкла: ей показалось, что где-то прозвучал затаенный смех. Она стала приглядываться к неподвижному человеку, вышла из телятника, подошла поближе…
- Ах, шуты, шуты гороховые! - сказала она, разглядев наряженный столб. - Чтоб вам пусто было!..
Безудержный многоголосый смех раздался в ответ на эти слова. В тени, падающей от двора, неясно промелькнули девичьи фигуры.
- Ах, шуты, шуты! - повторила Наталья, глядя им вслед и стараясь распознать, кто это.
Да разве узнаешь, кто?
Но одну Наталья все-таки узнала: большая коса свалилась у нее с головы, развернулась и упала на спину.
- Так и есть! Катерина Дозорова! Ни у кого такой гривы нету. И ведь охота же - с Выселков сюда бегает! Ну и девка! Женихи сватаются, а она еще столбы наряжает! Ух, шуты, шуты здоровые…
А девушки, нахохотавшись вдосталь, решили наконец разойтись по домам.
- Катерина, не боишься одна на свои Выселки идти? - спросила Анка. - Может, мы тебя проводим?
- Вот еще! - весело ответила Катерина. - В такую-то светлоту - да бояться! Да и Выселки на горе - как на ладони. Поглядите, отсюда видны все семь дворов. Вот так царство-государство стоит!..
Тихо, не спеша возвращалась Катерина домой. Безмолвная зимняя полночь все в большем блеске, все в большем сверкании вставала перед нею. Катерина шла и не знала, где она. Неужели вот эти избы под серебряными крышами, эти семь дворов, спящие среди серебра и блеска, - Выселки? Нет, это не Выселки. Это неизвестная завороженная морозом страна с белыми деревьями, с белыми палисадниками. Кто тронул неподвижные ветки? Легкий сыпучий иней упал на черный бархатный рукав - тонкое лунное серебро, рассыпавшееся на снежинки…
А вот и их дом, дом старых выселковских жителей Дозоровых, давнишняя изба "под конек". Но изба ли это - вся в искрах, вся в разноцветных огоньках? Серебряные узоры нарядно переливаются на стеклах, и застывшим чеканным серебром блестит дверная скоба…
Катерина с сожалением оглянулась кругом и поднялась на крыльцо. Все спят! Все спят, и никто не видит, какую красоту творит на земле морозная ночь!
А что, если пойти по избам да постучать всем в окна? "Вставайте, вставайте! Поглядите, что делается на улице!" Что будет?
Что будет? Побранят Катерину за то, что разбудила, да и улягутся снова под теплые одеяла.
Катерина, стараясь не шуметь, вошла в избу. Бабушка, всегда чуткая, сразу проснулась.
- Катерина, Катерина! - сказала она. - Где у тебя голова? Скоро два часа, а в четыре тебе на скотный!
- Ну что же, - отозвалась Катерина, обметая валенки, - встану да пойду.
- Ну, лезь на печку да засни поскорее, - сказала бабушка, слезая с печи. - На печке сон сладкий, крепкий, так сразу и обоймет!..
- Ладно. А ты куда, бабушка?
- А я на кровать пойду. Мне уж на печи-то жарко стало.
Катерина залезла на печку - в уютную, пахнущую сушеным льном теплоту, легла, да как легла, так больше и не шевельнулась. Даже косу не успела подобрать, и она, будто тяжелый шелк, свесилась с печки.
"Лишь бы голову до подушки! - усмехнулась бабушка. - Эх, молодость!"
И пошла на кровать - досыпать ночь.
Голос матери откуда-то из далекого далека доносился до Катерины. А кругом шумела и светилась густая листва веселого леса, под ногами пестро цвела нарядная трава иван-да-марья, и солнце горячими лучами обливало голову и плечи…
"Катерина! Катерина!.."
"Я здесь, мама! - отвечала Катерина. - Иду, иду!.."
И голос ее долго и протяжно, как пастуший рожок, звенел но лесу, и птицы повторяли ее слова в какой-то далекой странной песне.
- Катерина, вставай! Да что ж это, в самом деле! Словно убитая, не добудишься никак!
Голос матери прозвучал совсем близко над ухом, и Катерина открыла глаза. Зеленые листья, ещё лепечущие и сверкающие, проплыли перед ее зрачками и растаяли. В избе горела электрическая лампочка. Лучи от нее, будто золотистая паутина, тянулись во все стороны от стены до стены…
- Без четверти четыре, - сказала мать. - Вставай живей! Пробегают до полночи, а потом добудиться нельзя!
- Без четверти четыре! - Катерина живо соскочила с постели.- Ой, мама! Ну что ж ты так поздно разбудила!
- Да я будить-то тебя, наверно, с трех часов начала! И каждое утро все так! Хоть бы ты один раз с вечера спать легла!
- Вот ты, мама, какая! А легла бы я вчера с вечера, так и доклада не слыхала бы. Ведь интересно же про новостройки!
- А! Как будто сама про эти новостройки не читаешь в газетах каждый день!
- Ну мама, ну вот ведь ты какая! В газетах-то пишут коротко, а тут Сережка Рублев так все рассказал - будто сама там побывала. Какие котлованы роют - глазом не окинешь! А машины эти! Какие же могучие машины! Ну ты, мама, представь: этот шагающий экскаватор своим черпаком сразу целый вагон земли выхватывает! А кран у него какой - одна стрела шестьдесят пять метров! До звезд достает!..
- А откуда же Сережка-то взялся? Разве он дома?
- Он не дома. Он только пришел из МТС нам доклад сделать. Партийная организация прислала. Ну вот уж он про эти машины расписал!.. И откуда знает?
- Ну, а почему ж не знать? Механик ведь. Должен знать.
Мать, зевая, присела к столу - печку растапливать рано.
- Так что же, - продолжала она, глядя, как торопливо одевается Катерина, как поспешно плещет себе в лицо холодной водой, - доклад-то - неужели до двух часов был?
- Ну, не до двух… После поплясали немножко… Потом по улице побегали. Потом немножко сторожиху Наталью попугали…
Катерина тихонько засмеялась в полотенце, искоса глядя на мать.
- Ну и дурачье! - покачала головой мать. - Это как же вы?
- Да так, мама, мы немножко! Мы только столб мужиком нарядили, и всё. А уж Дроздиха всполошилась!.. Только ты, мама, никому не говори, ладно? Не скажешь? А то ведь… нехорошо. Мы-то думали так просто пошутить, а она и давай кричать! Дед Антон узнает или тетка Прасковья - все-таки неловко…
- Ага! Натворили, дурачье, а теперь - в кусты? Небось, вы с Анкой Волнухиной постарались больше всех! Вот ведь вырастут, а ума не вынесут!..
Катерина слушала молча, застегивая ватник. Но вдруг, взглянув на часы, широко раскрыла свои большие глаза с мокрыми от воды ресницами:
- Ой, времени-то… Уж теперь стоят, ждут! Бегу! Ложись, мама, поспи еще часик! - И, накинув платок, побежала на скотный двор.
На улице еще стояла тьма. Яркие морозные звезды еще зажглись в небе, роняя маленькие искорки на жесткий, скрипучий снег, на сугробы, на белые ветлы, застывшие у дороги. Но слабый свет уже мерещился на востоке, и на земле стояла затаенная торжественная тишина, которая наступает перед рождением утра. Катерина знала этот странный и таинственным час, она чувствовала его. Ночь уже прошла, а утро еще не наступило, и природа, затаив дыхание, ждет первого луча зари словно чуда, которое должно свершиться. И Катерине каждый раз казалось, что она, выходя из дому в этот час, когда земля еще не проснулась, подглядывает то, что обычно не видит человек, - независимое и величавое течение жизни вселенной…
Но и звезды, и сияние снегов, и таинственная жизнь вселенной - все осталось за воротами, лишь только Катерина вошла в коровник.
- Опять раньше всех! Чудно! - сказал сторож, усатый дядя Кузьма. - Не спится тебе, что ли?
- Ничего не поделаешь, дядя Кузьма, - ответила Катерина: - у меня так коровы приучены - чтобы час в час, минута в минуту!