Уэллс Тауэр - Дверь в глазу стр 21.

Дверь в глазу

Перевод 3. Гульдиной и Е. Колябиной

Дочь решила напугать меня уже в вечер моего приезда.

Я еще не закончил есть суп, когда взволнованная Шарлотта вошла на кухню с пачкой фотографий, запакованных в полиэтиленовый пакет, чтобы даже наводнение не причинило им вреда. И что это за снимки, что их нужно было так беречь? Мертвый чернокожий парень лет восемнадцати с пулевым отверстием в груди, лежащий на земле напротив дома Шарлотты.

- Видишь, папа? Прямо в грудь. Видишь, у него кровь капает изо рта? Это потому, что он был совсем свежим, когда я его нашла.

- И что с того? - спросил я. - Мертвец. Я его знаю? Что, мало ужасов вокруг, я должен и на него смотреть?

Но дочь была так взволнована, что заставила меня пересмотреть все фотографии до единой, пока мы не дошли до снимков, на которых подъехавшие полицейские и "скорая" загородили от Шарлотты место действия.

- Дальше все кадры испорчены, - грустно сказала она. - Ничего не видно. Они все перекрыли - я даже не видела, как наступило окоченение.

- Ты и так увидела слишком много, Шарлотта, - сказал я. - Ты вообще не должна была этого видеть, а еще и мне показала. Нечего сказать, теплая встреча.

Она постучала стопкой фотографий по столу, чтобы они легли ровно. Потом убрала в пакет.

- Я просто хочу сказать, что это не Потсвилл. Здесь нужно быть осторожным.

- Я не боюсь здесь жить. Я кое-чего повидал в жизни. И в переделках побывать успел.

Если я чего-то и боялся, так это взрослой дочери, которая, обнаружив труп, первым делом хватается за фотоаппарат. Но я промолчал. Шарлотта - одинокая женщина, хотя когда-то была замужем. Мы устроили ей шикарную дурацкую свадьбу с фраками, белым лимузином и мужиком с волынкой. Брак продержался десять месяцев. После развода Шарлотта стала посещать одно учебное заведение за другим, коллекционируя дипломы; последний, кажется, относился к здравоохранению. Замуж она больше не вышла. Сейчас ей сорок один. Лицо еще довольно симпатичное, но что касается остального, то она превратилась в одну из тех женщин, что таскают на себе изрядный груз.

- Пап, прости, но ты такой наивный, - сказала она. - Подобные вещи происходят по всему городу, и никогда не знаешь, где это случится в следующий раз. Здесь опасно.

- И что? Мне весь день дома сидеть и трястись над своей жизнью?

- Конечно, нет. Есть много хороших мест, куда можно поехать. Например, Минц-центр на Нашвилл-стрит. Там всякие игры есть, в карты можно поиграть, даже завтраком кормят, наверное, и бесплатно.

- Я подумаю об этом. А девушки там хорошенькие?

- Думаю, они там старенькие.

- Ничего страшного. Приударю за кем-нибудь, заведу милую подружку.

- Да неужели? Почитываешь самоучители по знакомству с девушками? Или разрабатываешь собственный метод?

- Черт, нет! Нет у меня никакого метода. Я просто стараюсь быть милым и приятным. Может, и тебе стоит попробовать?

Дочь отвернулась и принялась ковырять что-то на своей большой белой руке. Шарлотте не нравилось, когда я говорил о женщинах. Она и сюда меня притащила из-за любовной истории. Я познакомился с испанкой в Потсвилле. И моя дочь решила, что дело зашло слишком далеко. И что с того? Моя жена умерла семь лет назад, я совсем один.

Я снова принялся за еду, а Шарлотта заткнула уши и забормотала что-то под нос, уставившись на колени.

- Что с тобой, дорогая?

- Да все ты со своим супом! Всем говоришь не чавкать, а я, сколько бы ни старалась, не смогла бы чавкать так громко, как ты!

- Ладно, я понял. Перехожу к десерту.

- На десерт ореховое мороженое.

- А шоколад у нас есть?

- Кажется, да.

- Тогда сделай мне с шоколадом.

Она взяла мою тарелку и шумно протопала на кухню. В этом доме все звуки казались слишком громкими и непривычными; хотя Шарлотта переехала сюда два года назад, мебели по-прежнему было мало, а ковры она так и не постелила.

Дополнительный шум доносился из открытого окна, с той стороны улицы. На балкончике второго этажа, к которому вела открытая лестница, стоял мужчина и колотил в дверь. Я снял с тормоза свое кресло и развернул, чтобы видеть происходящее. Мужчина еще побарабанил в дверь, но ответа не последовало. К тому моменту, как вернулась Шарлотта, мужчина пришел в такое отчаяние, что принялся колотить по водосточной трубе на углу дома. Это вспугнуло стайку зеленых птичек на проводах. Они с хриплыми криками поднялись в воздух. Очевидно, мужчина проделывал это не в первый раз, потому что водосточная труба была помятой, погнутой и искореженной, как растоптанная сигарета.

Шарлотта поставила передо мной мороженое.

- Посмотри на этого мужчину, - сказал я, указывая ложкой. - Похоже, у него большие неприятности с женой. Стоит, барабанит как дурак, а она его не впускает.

Шарлотта усмехнулась.

- А, между прочим, она ему не жена. Наша соседка, - произнесла моя дочь важно и презрительно, - шлюха.

- Шарлотта, - воскликнул я, - что сделала тебе эта женщина, чтобы ты за глаза ее так обзывала?!

- Я ее не обзываю, а говорю правду. Она спит с мужчинами за деньги. Посмотри. Клиенты входят и выходят круглые сутки.

Как бы в доказательство ее слов, дверь дома приоткрылась. Мужчина перестал шуметь и проскользнул внутрь. На улице снова стало тихо, и зеленые птички вернулись на провода.

На следующий день Шарлотта уехала на занятия, а я остался дома. Поехать в Минц-центр я не мог. Такое путешествие мне не под силу. Шарлотта даже не позвонила, как собиралась, домовладельцу, чтобы на лестнице сделали съезд для моего кресла. Честно говоря, не так уж мне и нужно кресло. Я пользуюсь им в основном для того, чтобы беречь силы. Проще оставаться в кресле, чем вставать и переходить на другое место, где я все равно сяду.

Я веду дневник. Но пишу только о погоде, и то немного. "Тепло, ясно", - обычно этим и ограничиваюсь. И рисую небо акварельными красками. Небольшой рисунок, размером с игральную карту. Раньше я больше писал в дневнике, но однажды перечитал и понял, что пишу о своей жизни, будто журналист в дешевой газете, - только о неприятностях: как я поссорился с женой, сколько денег дал дочери или как я сидел в ресторане, а у женщины рядом случился припадок и она упала со стула. Так что я перестал помногу писать и теперь только отмечал погоду и зарисовывал небо. Не слишком похоже на дневник, зато записи веду регулярно.

Около полудня я выбрался на крыльцо с набором акварели. Солнце светило в лицо, я ел бутерброд с салями и горчицей, который мне оставила Шарлотта. Потом взялся за дело. Небо в тот день было особенное. Там наверху столько всего происходило, что пришлось сделать три зарисовки, чтобы охватить всю картину. Над проводами все было просто - чистое голубое небо. Но вдали, над Миссисипи, надвигалось что-то темно-зеленое, и сверкали молнии: пришлось подумать и хорошенько потрудиться, чтобы правильно это изобразить. Третий фрагмент - место перехода, где клочья туч врываются в голубое небо.

Я, должно быть, рисовал не меньше часа. За это время женщину, жившую на втором этаже дома напротив, успели посетить трое мужчин. Первый был черный, с большой бородой и в шляпе, как у вьетнамских крестьян. Наверное, женщине не понравилась его наружность, шляпа или еще что-то, потому что она заставила его минут десять колотить по водосточной трубе, прежде чем открыла. Второй был белый парень в мешковатых шортах и с толстыми розовыми икрами. Его она вовсе не пустила. Это означало, что женщина, вероятно, была не так проста. Кого попало она не примет. И у нее свои принципы. Третьим был полицейский в форме, ему не пришлось ждать ни минуты. Я разволновался: думал, что сейчас он выведет проститутку в наручниках и я наконец-то ее увижу. Но нет, через пятнадцать минут сукин сын вышел, сел в свою машину и уехал как ни в чем не бывало. Будь я законопослушным человеком, я записал бы номер машины, позвонил в участок и сообщил. Но, черт их знает, может, там весь участок этим занимается, и, если я позвоню, будут неприятности.

Но все равно мне было любопытно, что это за женщина. Каждый раз, когда приезжал посетитель, дверь приоткрывалась, и мужчина проскальзывал внутрь, а ее я не видел. Я даже руки ее не мог разглядеть, и это очень меня разочаровывало. Это как смотреть на ветер: видно лишь то, что он колышет.

Когда полицейский уехал, я подождал немного, но больше никто не появился, так что я вернулся в дом и лег вздремнуть.

Под вечер приехала Шарлотта. Мы заказали ужин в каком-то китайском ресторанчике, а потом Шарлотта сказала, что пойдет на урок танцев. Чтобы меня чем-то занять, она взяла в прокате фильм "Поющие в терновнике", который я уже видел.

Шарлотта уехала на танцы, а я не знал, чем заняться. Я позвонил Софии, подруге из Потсвилла, но ее не оказалось дома.

В пятнадцать минут десятого я лег спать. Я уснул, и мне приснилась история из прошлого. Мне снилась Клаудия Месснер, распутная девчонка из школы. Однажды она сказала, что хочет целоваться со мной на кладбище, и я согласился. Мы пошли на кладбище. Она выбрала большое красивое надгробие, и мы целовались, сидя на нем. Ее губы были на вкус, как леденцы с ежевикой. И она целовала меня взасос.

Через некоторое время приехал парень на машине. Он крикнул:

- Эй, вы, здесь нельзя целоваться!

- Тебе-то какое дело? - грубо ответил я.

- Мне все равно, - сказал парень. - Но это могила моего дяди, тетя увидела, как вы тут целуетесь, и теперь с ума сходит. Послала меня, чтобы я велел вам убираться.