- Здравствуйте, - протягиваю руку сидящему сбоку огромного письменного стола на редкость уродливому человеку. На плоской пустыне округлого лица торчит огромный нос, как сквозь маску глядят маленькие щёлочки глаз, протянутая ладонь корявая, задубелая, без двух пальцев.
- Султан, - глухо доносится из безгубого рта.
Шамиль Асланович - гигант, голова в седине, словно в серебряном шлеме, красавец, море обаяния. А этот - страшноват, как инопланетянин.
После шока, вызванного первым впечатлением, доходит: человек был подвергнут радикальной пластической операции.
Между тем, Шамиль Асланович принимает из рук секретарши поднос с двумя стаканами чая, вазочкой с печеньем, блюдечком с нарезанными кружочками лимона, достаёт из стоящего за его вращающимся креслом шкафа с баром бутылку французского коньяка "Наполеон", две хрустальные рюмки.
В ответ на мой удивлённый взгляд, поясняет:
- Султану категорически нельзя спиртного. - Достав из ящика стола пухлый конверт, протягивает брату. - Больше дать не могу.
Тот берет конверт, выходит из кабинета.
- Водил бензовоз. Попал в катастрофу, - говорит Шамиль Асланович, наливая в рюмки коньяк. - Строит дачку. Своими руками. Прекрасный каменщик, руками всё умеет делать. А головой - дурак. Особенно после катастрофы, после реанимации. Год пролежал в больницах. Между прочим, мечтает заполучить вас в гости. Хочет сделать подарок.
- Я же с ним только познакомился! Что все это значит?
В сердцах рассказываю о вчерашней встрече в горах с владельцем жёлтых "жигулей".
- Кто он? Что ему надо? Фотографировал меня.
- Это наверняка Казбек Агузаров, редактор районной газетки, "поэт", чтоб не сказать хуже. Как‑то Расул Гамзатов по пьянке написал предисловие в его книжке стихов - "Здравствуй, брат мой Казбек!". Теперь всюду говорит, что он родной брат Расула Гамзатова. Мерзавец! Под это дело даже съездил по бесплатной путёвке в Болгарию!
- Ладно, Шамиль Асланович, не будем осуждать…
- Не будем! При случае, за то, что осмелился нагло приставать к вам, своё получит. Почему не пьёте коньяк? Не каждый день угощают "Наполеоном"!
- Не каждый. Спасибо.
- Кстати сказать, нравятся вам стихи Расула Гамзатова?
- В грош не ставлю, - честно отвечаю я, рискуя тем, что меня выставят из кабинета, из города, из республики, - их напоказ трое - Гамзатов, Кулиев, Кугульдинов. Как должно быть знаете, все, кроме Гамзатова пострадали от сталинизма. Теперь все-депутаты Верховных Советов, воспевают красоты своих гор и степей, борются за мир. Все трое - способные люди, если только это не способности их переводчиков. Словно заговорённые, в упор не видят правды жизни. Вы сами спросили. Уж не взыщите!
- А может быть, мы с вами просто завистливые люди, - говорит Шамиль Асланович. - Признаться, я тоже понять не могу, почему их сборники расходятся огромными тиражами, переводятся в странах народной демократии.
- Потому что, для русского читателя, мозаика, из которой они, и не только они - но и многие писатели - составляют свои сочинения, эта мозаика экзотична: степи, горы, море, орлы, сакли - вообще Кавказ. Прекрасная питательная почва для псевдопоэзии, псевдофилософии. Для русского, а тем более, для иностранного читателя экзотический фантик заменяет отсутствующую конфету. А вы сами кого на самом деле любите из поэтов?
- Лермонтова.
- Нет, Шамиль Асланович, из современных.
- Лермонтова. Жена Хасана открыла мне целый мир через его стихи и прозу. Я и свой Кавказ начал понимать, когда по–настоящему прочёл "Демона", "Героя нашего времени". Как вы думаете, можно поставить "Демона" в кино?
- Шамиль Асланович, ради Бога, не делитесь ни с кем этой мыслью! Для начала слепят мультфильм, все опошлят. А Надя действительно настоящий лермонтовед. Был у них в гостях.
- Ради Нади и детей взял Хасана на работу. Он ведь выпивал, водил дружбу с лихими людьми… - Шамиль Асланович встаёт из‑за стола, проверяет, плотно ли закрыта дверь кабинета. - Скажите по совести, я вам верю, Вадим Юрьевич сможет помочь нашему Ремзику? Короче говоря, вытянет картина в Москве если не на первую, то хотя бы на вторую категорию?
- Об этом рано судить. Ведь сегодня первый съёмочный день.
- Понимаю. Но я не об этом спрашиваю. Годится ли Вадим Юрьевич для художественного руководства студией? У нас своих кадров пока что нет, вот я и выбрал его, специально ездил в Москву, советовался.
- Что ж, раз посоветовали…
- Послушайте, дорогой, что я вам скажу! - взад–вперёд он ходит по ковру, устилающему кабинет, как назойливую муху отгоняет уже не раз всовывающуюся в дверь секретаршу. - Я задумал создать здесь крупнейшую киностудию страны, а может быть и Европы. Первые два павильона, как вы знаете, уже построены. Последнее слово техники! Французы строили. Огромных денег стоило.
- Где взяли?
- Бывает здесь Брежнев. То на рыбалку несколько раз приезжал, то на охоту, то просто на отдых. Любит наши места. Я с ним встречался в неофициальной обстановке. Объяснил, что тут все ландшафты, какие хочешь, огромное количество солнечных дней в году. Рядом целых два моря.
- Чёрное и Каспийское. Можно снимать любые фильмы, любые сюжеты. И самое главное - повысить авторитет республики, её значимость в мировой культуре.
- Ох, Шамиль Асланович, что‑то плохо вы начали, - говорю я, и меня все сильнее охватывает злость на самого себя, за то, что расслабился под коньячок, забылся, где, в каком номенклатурном кабинете нахожусь.
- Мозги высохли подправлять эту надуманную историю про петеушников, помогающих археологам… Какую бы ни присваивали потом категорию. А насчёт вклада в мировую культуру…
- Вы не правы, - перебивает Шамиль Асланович. - Начинать нужно с национального, с воспитания в молодёжи уважения к памяти предков.
- Что ж, не стану спорить. Мне, Шамиль Асланович, пора домой, у меня там отец один остался.
- А вы переезжайте сюда вместе с отцом. Я бы хотел видеть вас главным редактором студии, дал бы квартиру. Сделаем так, что и московская квартира с пропиской останутся за вами, - он садится в кресло напротив меня, испытующе смотрит. - Подумайте, торопить не буду. Тем более, на днях возвращается из Афин ваш друг Нодар. Хочет сразу поехать с вами в Тархыз. На машине поедете. Вместе с Хасаном.
- Зачем?
- Мечтает, чтобы опять помогли ему, как в Археополисе. Он обо всём рассказывал. По этому поводу будет отдельная беседа. Секретная, можно сказать. Того, что открывается перед вами, вы никогда не найдёте в Москве.
- Шамиль Асланович, я вам не девушка, не обольщайте, не говорите загадками. Скажите прямо, в чём дело? Хотите, чтоб я нашёл здесь какие‑нибудь полезные ископаемые? Будем мужчинами, кончим эти игры. Думаете, не вижу, какая вокруг меня идёт возня? Чёрные "волги", обкомовская столовая, поездки наловлю форели… Бесплатно такие вещи не делаются.
- Вот за это вы мне и нравитесь! - Шамиль Асланович подходит, поднимает меня из кресла, дружески обняв за плечи. - Есть информация, что с американских спутников сфотографирован лежащий в Армении на вершине горы Арарат ковчег. Тот самый, Ноев!
- Слава Богу!
- Не в этом дело, дорогой мой. Представляете, сколько со временем хлынет туристов в Армению! Прекрасные дороги, фуникулеры… Отели… Восьмое чудо света. Это же миллионы долларов в казну республики!
- Минуточку! Ведь восьмое чудо света будет уже здесь - киностудия, какой нет в Европе, - зло говорю я, глядя на кинувшегося за стол Шамиля Аслановича, схватившего лист бумаги и авторучку, чтобы вдохновенно набросать какие‑то хлестаковские расчёты.
- У нас, согласно легенде, нечто другое. Святыня Кавказа. Вадим Юрьевич сказал, только вы можете найти. Найдёте - будете обеспечены на всю жизнь, станете почётным гражданином нашей республики.
- Как это Вадим Юрьевич сказал?! Он‑то что знает?
- Видимо, ему рассказал Нодар.
- Но ведь они до того, как Нодар заехал сюда из Тбилиси, не были знакомы!
- Откуда вы знаете? - Шамиль Асланович снова разливает коньяк в рюмочки, возводит взгляд на меня. - Мало ли кто что о вас знает… Известно, что вы - ещё и целитель, что к вам приходила внучка Сталина, - он протягивает наполненную рюмку.
- Спасибо. Больше не пью. И вообще мне пора в павильон, - позволяю себе, выходя из кабинета, почти крикнуть - Я сделал всё, что мог, измучился с вашим проклятым сценарием!
Пожилая секретарша Земфира привстаёт из‑за своего столика с пишущей машинкой:
- Что случилось? Шамиль Асланович такой добрый, так хорошо к вам относится!
Спускаюсь в вестибюль, пересекаю двор. Довольно! Пора уезжать от этой опасной, ложной жизни.
Из вестибюля павильона сбегаю по крутой, как трап, железной лесенке на дно громадного помещения, где ещё только идёт установка света. Где на фоне чудовищно исполненных Рафиком декораций гор почему‑то стоит высоченный подъёмный кран, из стеклянной будочки которого выглядывает тот самый старикан актёр, которого я видел на Главпочтамте получающим свои двенадцать с полтиной.
- Ремзик, дорогой! - взывает он сверху, - Когда же вы заснимете этот кадр? У меня болезнь предстательной железы! Остаточная моча. Писать хочу!
Отделившись от группы почему‑то одетых в папахи и черкески с газырями петеушников, режиссёр Ремзик кидается к сидящему посреди павильона Вадиму.
- Можем снимать, Вадим Юрьевич?
- Нет, - ответствует тот и объясняет, - Сами должны видеть, оператора нет. Оператор пошёл за жёлтым фильтром.
Вадим барственно расположился на раскладном парусиновом кресле рядом с какой‑то полной женщиной, держащей на округлых коленях раскрытый блокнот. Очевидно, ассистентша.