Подхожу ближе. И узнаю в ней не кого‑нибудь, а белозубую повариху из столовой обкома!
Чтобы скрыть замешательство, спрашиваю:
- Откуда взялся подъёмный кран? Что‑то не помню в сценарии такой детали.
- Режиссёрская находка нашего дорогого Ремзика. Первое появление старого мастера строительного ПТУ. Как бы с небес. Словно явление бога–отца.
- А почему пацаны ряженные?
- Послушайте, Ремзик зафонтанировал. Должны же мы растить национальные кадры! Нам за это деньги платят. В конце концов, вырежем в монтаже самые очевидные глупости. Хотите орешки кешью? Угощайтесь. Дуся, то есть Евдокия Ивановна принесла из обкомовского буфета. Согласилась ассистировать… Взял её на полставки.
- Писать хочу! - раздаётся сверху.
- Здравствуйте! Как вам понравилась моя панорама гор?
Оглядываюсь. Передо мной художник Рафик. Почему‑то запыхавшийся, со счастливой улыбкой на небритом лице. Держит в руках большую белую тарелку.
- Ничего себе. А какова судьба лука?
- Продал! Оптом. Знакомому грузину на базаре. Правда, за полцены. Купил старшему сыну джинсы!
- Сколько лет сыну?
- Четырнадцать.
- Прекрасно. А тарелка зачем?
- Как же! Перед съёмкой первого кадра нужно разбить на счастье, осколки раздать всем участникам. Разве не знаете?
- На свои деньги купил?
- Вадим Юрьевич дал! Только что прибежал из универмага, достал по блату. Продают сервизами, а мне нужна была одна тарелка. Нашлась забракованная, с трещиной! Смотрите, чуть заметная…
Не дослушав сагу о тарелке, поворачиваюсь к подбегающему ко мне Хасану.
- Что случилось?
- Шамиль Асланович велел немедленно везти вас в гостиницу.
- Почему?
- Не знаю. Сказал - немедленно. Сказал - вас там ждут.
Обречённо иду за ним к железной лесенке–трапу, убеждённый: приехало КГБ. Нашли спрятанные в моей московской квартире папки с рукописями и документами Марка… Сейчас павильон, студия, откуда меня увозит на "газике" Хасан, странным образом кажутся раем. Не успел я получить осколок тарелки на счастье!
В гостинице, в вестибюле почему‑то полно дыма. То есть пара. Как в бане. Из этой дымовой завесы на меня, как звери, бросаются директор гостиницы и дежурный администратор.
- Где ключи от номера?! Почему не сдали, уходя?!
- В чём дело?
- Сейчас увидите! - рычит директор.
Они ведут меня вверх по лестнице, оттуда по ступенькам сбегает дымящаяся вода. Идём вброд по залитому водой коридору второго этажа.
- Почему не перекрыли воду? - спрашиваю я, догадываясь, в чём дело. Им, этим злобным охранникам социалистической собственности не понять, почему у меня отлегло от сердца.
Дверь моего номера распахнута. Оттуда навстречу нам через порог скатывается вода. В умывальнике из крана по рубашкам, заткнувшим отверстие стока, падают капли. На полу вольно плавает один из моих тапочек, другой потонул возле окна.
Директор рычит:
- Немедленно составим акт. Паспорт не получишь, пока не заплатишь за новый паркет, за ремонт всей гостиницы, или сядешь в тюрьму!
Он продолжает угрожать, больно держа меня за локоть, а я думаю только о том, что без паспорта письмо на Главпочтамте мне не отдадут. Если оно есть.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Даже звонок здесь тихий, какой‑то особенно деликатный. Еле расслышал его из ванной, где стою у большого зеркала, бреюсь.
- Алло?
- Доброе утро! Вас просили разбудить к восьми. Это горничная. Что будете завтракать? Могу привезти горячие блюда: жюльен из шампиньонов, перепёлку с вареньем или омлет с сыром.
- Спасибо. В холодильнике полно еды. Скажите, это все входит в оплату номера? Или нужно платить отдельно?
- Что вы! Номер и питание, все услуги - бесплатно. То есть за все, наверное, платит обком. А что будете пить - чай или кофе?
- Кофе, с вашего разрешения.
- К нему есть горячие булочки. Принести?
- Принесите.
Едва успеваю добриться, в дверь стучат.
- Открыто.
В кружевном накрахмаленном чепце, в белоснежном передничке, крашенная блондинка вкатывает никелированный столик с кофейником, молочником, вазочкой с прикрытыми салфеткой булочками.
- Большое спасибо.
Она переставляет все это на круглый стол, где возвышается хрустальная ваза, переполненная виноградом, яблоками и гранатами, спрашивает, несколько фамильярно:
- Больше ничего не нужно, уверены?
Вадима здесь нет!…
А может быть, я просто грязная, вконец испорченная скотина?
- Меня зовут Алена. Если что надо, вызывайте. Дежурю до завтрашнего утра, - сообщает она, выкатываясь из номера вместе со своим столиком.
Открываю холодильник, отыскиваю среди навала снеди Масло, баночку с красной икрой. Вадим, глядя на то, как я кайфую: намазываю на разрезанную пополам тёплую булочку масло, икру, как подливаю в чашку из кофейника кофе, обязательно воскликнул бы - "Зеер гут!"
Парадокс! Он известный человек, народный артист РСФСР, остался в затопленной мною берлоге. А я туг. Наконец‑то судьба разъединила нас. И теперь мне уже не придётся невольно слышать, как он "играет в прятки" с поварихой из обкомовской столовой, или с кем‑нибудь ещё. Опять благодарно думаю о Шамиле Аслановиче. Узнав о том, что я забыл закрыть кран, о потопе и грозящих мне бедах, сам примчался в гостиницу, подключил к переговорам второго секретаря обкома. В результате передо мной даже извинились! Вечером я был перевезён с моим подмоченным барахлом сюда, в эту закрытого типа гостиницу ЦК, расположенную в саду, где‑то в самом центре города. Где я нахожусь, толком не знаю. Зато знаю точно: из трёх взятых с собой из Москвы верхних рубах осталась только та, что на мне. Две выстиранные, но не отполосканные, сварились в дымящемся умывальнике. Шамиль Асланович сказал, самолично помогая собирать мои вещи - "Не огорчайтесь. Купим новые". Вадим то ли ещё торчал на съёмках, то ли был отвезён в обкомовскую столовую. Переселение произошло без него.
Вечером я позвонил ему отсюда из номера. Но телефоны в той гостинице не работали, видимо, всилу учинённого мною стихийного бедствия. Сейчас звонить было рано. Дрыхнет обычно до десяти, занудно просит всех до этого времени его не беспокоить.
Конечно, это не самый большой грех - постоянно заботиться о себе. Но в поклонении огуречной силе, ежеутреннем натирании щёк есть что- то педерастическое. Мужчина должен быть мужчиной. Принимать любые возрастные изменения с достоинством. Не превращаться в стареющую кокетку, обставленную флакончиками с притираниями. С другой стороны, я сам только что употребил крем после бритья. Мог бы обойтись просто водой… Впервые ловлю себя на том, что все касающееся бритья - сама бритва, помазок, крем, одеколон - все, несмотря на постоянную нужду, всегда у меня высшего качества, по возможности, заграничное. Чем же тогда я отличаюсь от Вадима?
Журчащий звонок телефона.
- Слушаю.
- Говорит дежурный, лейтенант Назаров. За вами приехал водитель. Называет себя Хасаном. Что ему передать?
- Пожалуйста, скажите, через пять минут спущусь.
Несмотря на конец ноября, за отдёрнутой шторой по–летнему солнечное утро. Вчера Шамиль Асланович с присущей ему заботливостью настоял, чтобы сегодня я опять поехал с Хасаном куда‑то в горы, подышать кислородом. Сказал, что томиться каждый раз в павильоне нет смысла. Чтобы я прогулялся по горам, а к вечеру прилетит Нодар, и на следующий день мы с ним отправимся в Тархыз.
Так по–южному освещён сад за окном, что я решаюсь отправиться в путешествие без надоевшего плаща, в пиджаке с пододетым под него свитером.
Спускаюсь в беломраморный вестибюль, прохожу в двери мимо козырнувшего милиционера. Иду сквозь чёрную графику старинного сада к стеклянной будке у ворот, где дежурит звонивший мне лейтенант.
За воротами у "газика" дожидается Хасан. Низенький, с всегдашней тенью заботы на небритом лице.
- А может быть, никуда не нужно ехать? - несколько неискренне спрашиваю я, усаживаясь на сиденье рядом с Хасаном. - У тебя наверняка полно дел.
- Нет–нет! Хозяин велел показать другое ущелье. Там, правда, очень красиво. Вам понравится.
- Далеко?
- Километров тридцать. У нас все близко.
Вырвавшись из подкрашенных утренним солнцем грязи и хаоса городских окраин, едем по шоссе к синеющей череде гор. Справа и слева видна ещё зелёная травка, распаханные под зиму поля.
Угадал Шамиль Асланович, чем меня подкупить! Вот этой возможностью путешествовать. Без видимой цели. "Движение - все, цель - ничто", говорит мудрец. Эта косо взмывающая с обочины неведомая птица. Этот холодный ветерок, бьющий через приспущенное стекло, этот висящий над горами диск солнца… "Хасбулат удалой, где же сакля твоя?" - напевает Хасан.
Хотел бы подпеть, да слуха нет, толком не помню слов. Где ни приходилось жить и бывать на Кавказе, столько раз слышал во время застолий эту песню… Получалось, что бывал всегда в причерноморских городах, чаще всего в Сухуми. Теперь впервые оказался на Кавказе без моря.
- Хасан, где Чёрное море, в какую сторону?
- По той дороге, где замок. Там, за перевалом.
…За перевалом… Эх, было б лето, вызвать бы Жанну к морю, в тот же Сухуми, увидеть её в шипящей пене прибоя… Господи, знаю, неисполнимо…
Резкие вскрики автомобильной сирены. Слева, обгоняя, проносится новенький синий "мерседес" с крутящейся милицейской мигалкой на крыше. Летит к уже близким отсюда предгорьям. Вдруг разворачивается на пустынном шоссе, мчит навстречу.
- Начальник ГАИ всей республики, - мрачно объясняет Хасан. - Не понимаю, что я нарушил.
Прерывистый рёв мощной сирены проносится мимо. Снова нагоняет.