Но недолго владеет им эта гордость творца. Жизнь, окружая заботами, сбивает высокий настрой и снижает человека до повседневных чувств. И вот уже опять жаждет он трудного дела, необыкновенного усилия, подвига, чтобы, свершив его, опять взлететь на гордую высоту.
"Каждый вечер качать на руках Серегу - что может быть лучше! - думал капитан Дорофеев. - Два выходных в неделю - это просто роскошь! Но ведь пройдет неделя-другая, и мне опять захочется пройти эту проклятую Свальную шиверу. До сердечной тоски захочется, я же себя знаю! А у меня уже не будет "Ласточки", моей "Ласточки", на которой я стал, можно сказать, на ноги, стал капитаном. А это, как говорил Иннокентий, не фунт изюма. С какой же стати я отдам ее Ведерникову? Да не отдам я ему "Ласточку". И команду свою не отдам!"
Начальство нагрянуло на "Ласточку" на следующий день, в последний день пути. С приставшей к теплоходу белоснежной, на подводных крыльях "Волги" неторопливо поднялись коренастый, могучего сложения, с длинными седыми усами Скорин и долговязый, нескладный капитан-наставник Шлыков, а с ними какой-то незнакомый, нездешнего вида мужчина лет сорока в черном кожаном пиджаке.
- Ну здравствуй, молодой папаша! - с отеческой улыбкой подал руку капитану начальник отряда речного транспорта Гидростроя. - Знаю, знаю, истосковался по сыну. Я посылал к твоим узнать, как дела. Так что не волнуйся, парень, здоров твой наследник!
Обернувшись к своим, Скорин заметил, кивая на Дорофеева:
- Вот, самый молодой капитан в отряде, а уже о смене позаботился. Правильно, Дорофеев, молодец! Ну, что у вас, все нормально?
- Да, по-моему, все путем, - пожав плечами, ответил смущенный Дорофеев.
- Нормально, стармех? - спросил Скорин, подавая руку Ведерникову.
- Почти нормально. - В изменившемся голосе Ведерникова слышалось сдерживаемое волнение.
- Что такое? Почему почти? - озадачился начальник отряда.
- Да вот на разгрузке в поселке Временный целую неделю простояли!
- Ничего, ребятки, понемногу все наладится, - заверил Скорин. - Мы как раз туда идем - посмотреть, сможем ли протащить но Реке второй козловой кран. Тогда разгрузка пойдет вдвое быстрее.
Скорин, а за ним и остальные пожали также руки Уздечкину и Карнаухову. Бурнин, как только заметил приближавшийся катер с начальством, спрятался в кубрик.
- А почему вас мало? - спросил Шлыков. - Пятый-то где?
- В кубрике, - опередив растерявшегося капитана, вмешался Уздечкин. - Он болен.
Скорин, о чем-то говоривший с мужчиной в кожаном пиджаке, обернулся.
- Бо-о-олен? А что такое?
- Расстройство желудка, - бойко врал Уздечкин.
- Ну, тут уж кок виноват! Кто у вас кок?
- Да я… - с огорченным видом признался Уздечкин.
- Вы? Что же это вы людей из строя выводите, кок?
- А это у него на нервной почве, - смело загнул кок. - От тоски по дому, Виктор Петрович! Мы ведь уже две недели дома не были.
- А не от твоего борща, кок? - с улыбкой спросил Скорин.
- Не, борщи у меня качественные, - уверенно сказал Уздечкин. - Видите, вся остальная команда здорова. Никто не жалуется!
Своими ответами Уздечкин привлек общее внимание. Дорофеев и Ведерников смотрели на него так, будто он стоял на поверхности воды и не тонул. Кок и сам удивлялся себе. Что-то непонятное происходило с ним в этот день. Правда, он читал где-то, что от радости люди сходят с ума. Но ему не верилось. А вот выходило, что так и есть. Его несла точно на крыльях радость. Ведь поняла его Маргарита, не посмеялась над Уздечкиным!
Человек в кожаном пиджаке достал блокнот с шариковой ручкой.
- Извините, можно записать вашу фамилию?
- Пожалуйста: Уздечкин Евгений Викторович, шеф-повар грузового теплохода "Ласточка".
Пока тот записывал, Скорин сообщил:
- Вот корреспондент из столичной газеты прибыл про нас писать. Вы, Олег Петрович, запишите, что "Ласточка" особый груз доставляет: продовольствие для строителей. Это, знаете ли, непростое дело, проблем много. Но ребята на теплоходе молодые, энергичные. Видите, борются за высокое звание. - Скорин кивнул на сверкавшую на козырьке ходовой рубки табличку.
Корреспондент быстро записывал.
- Вы поговорите с ребятами, если что интересует, - продолжал Скорин. - Мы подождем.
- Да я уже записал что надо, - ответил корреспондент. - Меня же в основном проводка строительных грузов интересует.
Последним покидал "Ласточку" Скорин. Прежде чем перейти на катер, он еще раз спросил у Дорофеева:
- Значит, все у вас нормально?
- По-моему… обыкновенно.
И капитан скосил взгляд на Ведерникова.
Вскинув голову, Ведерников взволнованно посмотрел на начальника отряда, потом на капитана, опять на Скорина. Рука Ведерникова потянулась к внутреннему карману пиджака - и остановилась. Скорин перенес одну ногу на борт катера, затем другую. Старое, в сетке красноватых прожилок лицо его имело уже то спокойное выражение, с которым в потоке ежедневных хлопот от одного дела переходят к другому.
- Ну и хорошо, что нормально, - со стариковской усталостью произнес он.
Взревел на "Волге" мощный двигатель, и катер на подводных крыльях быстро, точно солнечный зайчик, полетел вниз по Реке.
Рассказы
Цвела сирень
Вдоль нашей улицы кучно росла сирень. В некоторых местах посадки были непроходимыми: присядешь на корточки и, заглянув под кружевной наряд листвы, увидишь корявое многостволье, сгустившееся до непроглядности.
Между посадками, среди которых угрюмыми переростками сутулились ясени, и мостовой лежали трамвайные рельсы; по ним бегали голубые, с помятыми боками вагончики. Зимой в трамвае, ходившем от вокзала до базара и обратно, бывало холоднее, чем на улице, летом пассажиры задыхались от пыли. Ножки скамеек извивались чугунным литьем; грубым сукном послевоенных лет до блеска были отполированы деревянные сиденья.
В мае зацветала в посадках сирень. Верхушки кустов как бы загорались сиренево-розовым спокойным пламенем. Цвет был обильным, как первый снег.
Утром я перебегал булыжную мостовую, перескакивал через заросшие лебедой трамвайные рельсы и ломал оперенные цветами ветки. Уже не торопясь, зарываясь лицом в прохладный от росы букет, нес сирень домой. На подоконниках в комнатах, на кухонном столе в банках с водой стояли букеты. Наша маленькая квартирка приобретала праздничный вид; нежно-горьковатый аромат сирени не могли заглушить ни запахи кухни, ни едкий керогазный чад.
Неудивительно, что в такую пору могли прийти в голову счастливые мысли. Однажды меня осенило: если подарить вагоноважатой Вале букет сирени, то она, пожалуй, разрешит прокатиться на трамвае бесплатно и, может быть, даже пустит в кабину.
У Вали была толстая светлая коса; она так укладывала ее на затылке, что издали казалось, будто на голове задорно сидела сдвинутая шапка. Она носила бусы из мелких серебристых шариков и голубые стеклянные сережки - под цвет глаз. Одевалась она просто: обычно на ней было ситцевое платье с коротким рукавом или светлая трикотажная кофточка. И все же мы, мальчишки, считали Валю первой красавицей и гордились, что она водит трамвай по нашей улице.
От вокзала до базара и обратно у двери Валиной кабины торчали, сменяя друг друга, ухажеры, стараясь рассмешить Валю разными шуточками. Она же только неприступно хмурила темные брови. Трамвай катился вдоль цветущих посадок, но почему-то никому из парней не приходило в голову подарить Вале хотя бы веточку сирени.
Федун Мочкин пытался закрутить с Валей любовь. В плечах он еще был по-мальчишески узковат, но уже вытянулся в мужской рост; над верхней губой Федуна уже пробились редкие волоски, а лоб и впалые щеки были красноватыми от прыщей - точно лицо надраили теркой. Мы старались ему не попадаться на глаза. Никогда не пройдет мимо: остановит, заставит вывернуть карманы штанов. Если окажется рубль, который мать дала на кино, заберет себе. Если ничего не найдет, так сам даст щелбана по макушке. У него ловко выходило: зацепит средний палец большим и, взмахнув кистью, посадит щелчок так больно, точно камнем стукнет.
Один раз, когда я ехал с билетом в переднем вагоне, видел, как Мочкину досталось от Вали. Просунув голову в щель между дверью и косяком, он, должно быть, старался рассмешить Валю. А мне было смешно смотреть на его ерзающий зад и пританцовывающие длинные ноги в узких брючках и ботинках на толстенных подошвах.
На остановке у павильона "Пиво - воды" Федун вдруг отпрянул назад, точно ему в лицо брызнули кипятком. Дверь распахнулась, показалась Валя, вставшая со своего стула-вертушки.
- Покажи-ка свой билет, жених! - потребовала она. - Зайцем ездишь, а туда же, про любовь! Катись отсюда, пока я тебя в милицию не сдала!..
С нами Валя тоже не очень любезничала. Но зато когда показывался ее трамвай, мы, подбрасывая кепки, кричали, оглушая друг друга: "Валя, приветик!" - она улыбалась и махала в ответ узкой кистью руки.
…Взбежал на пригорок и понесся навстречу мне Валин трамвай. Между синеватых рельсов торчала полынь; она была закапана мазутом и обхлестана; шпалы лежали вкривь и вкось, рыжие, гнилые. Мотались и подпрыгивали сцепленные вагоны. Валя из-за стекла зорко всматривалась в путь. Руки раскинуты: в левой скорость, в правой - тормоз. А за спиной два вагона, набитых мешками, авоськами, кошелками и едущими с базара людьми.
Я держал букет высоко над головой, как флаг.
- Ладно, так и быть, прокачу, - сказала Валя, когда трамвай остановился. - Только до "Салюта", дальше диспетчерская - меня ругать будут.
До кинотеатра "Салют" было всего две остановки.