Бурнин дернул плечами.
- Сразу и не вспомнишь - такой случай неожиданный… Может, еще какую про Сибирь?
Мальчишки заметно оживились.
- Дак ночи не хватит. Про родную-то землю мы все, какие есть, песни знаем!
7
Наскочит ли судно на камни и рассечет корпус, пробьется ли тонкостенка-баржа, выйдет ли из строя двигатель - горячей авральной работы с избытком достанется каждому из членов команды.
Но даже если все в порядке, нелегко приходится речникам в дождливую ветреную непогодь, которая на Реке нападает то и дело, муторно бывает у них на душе, когда захватит в плен туман; мрачны бывают речники, пережидая бурю, когда между небом и водой может раскрутиться или град, или снежная метель.
Все это на Реке обычное дело. Маленькому теплоходику трудно двигаться в плохую погоду, не легче и стоять на якоре, пережидая разгул стихии. Ведь нет на нем уютной кают-компании с телевизором и музыкой, нет библиотеки с покойными креслами, нет красного уголка со свежими газетами и журналами, нет комфортабельных кают для экипажа. Все, что есть на теплоходе, это два смежных жилых кубрика: носовой, в котором помещаются только две койки (капитана и его помощника), и общий, с парой двухэтажных нар, круглым обеденным столом и двумя шкафчиками для одежды. И еще ходовая рубка, в которой, если соберется вся команда из пяти человек, уже не повернуться. Но именно здесь чаще всего собирается экипаж. Вот и получается, что ходовая рубка на теплоходах вроде "Ласточки" не только рабочее место несущего вахту у штурвала, но и кают-компания, и читальный зал, и красный уголок.
Зато когда не дует холодный ветер и в ясном небе стоит щедрое солнышко, когда на хороших оборотах спешит теплоход домой и все на борту нормально, становится судно плавучим домом отдыха. Только вахтенный в такую пору в напряжении сутулится у штурвального колеса и острым, тренированным взглядом читает судоходную обстановку по бакенам, вешкам и створовым знакам на берегах. Да кок доваривает борщ или моет после очередной трапезы посуду. Да моторист после ночной вахты отсыпается в сумеречной глубине кубрика. Зато уж для остальных членов экипажа теплоход в такое благодатное времечко настоящий дом отдыха. Можно загорать на палубе. Можно почитать книгу. Но лучше постирать свое бельишко, потому что хорошая погода на Реке все-таки редкость.
Таким вот делом и занимался Карнаухов, когда "Ласточка", ведя за собой две пустые баржи и сама ведомая "Альбатросом", теплоходом подмоги, проходила вверх по течению в виду села Михайлова.
Стирать на теплоходе - одно удовольствие! Горячей воды вдоволь, холодной, для полоскания, еще больше - целая Река. Расстелил на отмытой палубе заношенную майку или трусы, натер хорошенько куском хозяйственного мыла, пожмакал, не жалея молодой силы, и за борт. Прополоскал, отжал и на веревку, протянутую от мачты к корме.
Весь свой гардероб перестирал Карнаухов. И будто праздничными флагами украсился теплоход его бельишком.
А помощник капитана, раздетый до пояса, загорал на диванчике на передней палубе, разглядывал в бинокль дома села Михайлова, мимо которого проходили. Виден был в бинокль и тот бревенчатый ряж, к которому в прошлый раз швартовалась "Ласточка" для разгрузки муки, и черное пятно от костра, у которого отдыхали мужики, выгружавшие муку.
Ведерников передал бинокль присевшему рядом с ним отдохнуть после стирки Карнаухову.
- Смотри, даже пустые бутылки ваши целы. Помнишь, как "гудел" здесь с мужиками?
- Помню, - ответил Карнаухов, принимая бинокль. Посмотрел в окуляры: в самом деле, неподалеку от кострища блестела в траве бутылка.
- А что это взбрело тебе тогда остаться в Михайлове?
- Мужики были хорошие, - грустно ответил Карнаухов.
- Да чем же хорошие? - с долей учительской строгости спросил Ведерников.
- Добрые… Друг за дружку стоят.
- Да это тебе показалось! Отбившиеся от общества подонки не бывают добрыми. Например, эти твои браконьеры, они же вроде волков. Только ради удобства держатся вместе. И волки нападают сообща. А потом каждый рвет себе!
Карнаухов не стал возражать, вспомнив того, со светлыми усами и безжалостными глазами, который подходил к нему на острове. Может, правы Дорофеев и этот непонятный Ведерников. Может, и среди михайловских мужиков были такие, кто запросто может утопить человека.
А Ведерников, будто подслушав его мысли, спросил:
- Знаешь такое слово - иллюзия?
- Ну…
- Иллюзия - это кажущееся. Это тебе кажется, что, отбившись от общества, люди добры и благородны. На самом деле дикость - это всегда и жестокость. А доброта и благородство могут рождаться только в нормальных, сплоченных коллективах. Вот этого-то я и добиваюсь, если хочешь знать. А вы все почему-то принимаете меня за карьериста, выскочку, мечтающего спихнуть Дорофеева. Я же не против Кирилла, поймите вы! Я против анархии, которая Лехе Бурнину так нравится. И докладную записку я написал только потому, что капитан не хочет повлиять на Бурнина. По-моему, он побаивается Лехи. Ведь так, Пескарь?
- Не знаю я ничего, - ответил, нахмурившись, Карнаухов. - Только я это… В общем, значит, того… За Дорофеева я то есть… Уж не знаю, как там и что, только Дорофеев капитан нормальный.
- Да разве я говорил, что он ненормальный! - с усмешкой произнес Ведерников. - Ну ладно, хватит об этом. Значит, говоришь, постирался?
- Ну…
- Что ж, хорошее дело. Давай-ка теперь сделаем с тобой еще одно доброе дело. Тащи сюда из кубрика табличку насчет того, что мы соревнуемся за высокое звание. Надо же укрепить ее в конце концов!
Карнаухов послушно отправился в кубрик и скоро вернулся с запылившейся табличкой.
- Тряпка нужна, протереть, - озабоченно сказал Ведерников. - И проволока. Там, в машинном отделении, знаешь?
- Ну…
- И пассатижи захвати! - крикнул Ведерников вдогонку.
Когда Карнаухов принес проволоку и инструмент, капитан Дорофеев, стоявший в ходовой рубке у штурвала, сделал ему знак, чтобы подошел.
Оставив Карнаухова вместо себя управлять движением теплохода, Дорофеев, щурясь от яркого солнца, вышел на палубу.
- Слушай, Володя, что это ты так торопишься? - спросил он у Ведерникова.
- Я не тороплюсь, - не вполне понимая вопрос, ответил помощник капитана.
- Нет, торопишься! Хочешь, чтобы начальство отметило? Так ведь не тебя отметят, а меня. Потому что я пока еще капитан на "Ласточке". Так что получается: для меня ты хлопочешь. Спасибо, но я об этом не просил. Не надо для меня хлопотать, Володя!
- Не лезь в бутылку, Кирилл, - доброжелательным тоном откликнулся Ведерников. - Ты капитан, никто в этом не сомневается. А табличку надо укрепить там, где полагается. Вот и все!
Дорофеев остро взглянул на помощника.
- Суетишься ты, малый, - сказал он укоризненно. - К показухе гнешься… Я не знаю, может, в других местах такое и проходит, а тут сам видишь: Река, шиверы…
- Кирилл, ведь мы на базу возвращаемся! Надо же, чтобы судно выглядело как полагается!
- Да я вроде не против такого… Порядок есть порядок. Меня другое заботит: то, что на опасных участках тебе штурвал держать не хочется. Вот о чем ты должен волноваться в первую очередь, а не о том, как выглядит судно со стороны.
В глазах Ведерникова заиграли задорные искорки.
- Я могу и в шиверах. Только кто за баржи будет отвечать?
- За все отвечает капитан, - спокойно проговорил Дорофеев.
- Значит, ты?
- Конечно…
- Ладно!.. - Ведерников был заметно возбужден. - Только все равно: дисциплина у нас на судне хромает. Ты должен был списать Бурнина!
- Опять двадцать пять! - от возмущения Дорофеев широко раскинул руки. - Ведь о судьбе человека вопрос… Ну что ты на него взъелся?
- А то, что, если людей не наказывать, они быстро наглеют. Потому я с тобой категорически не согласен. И написал на Бурнина докладную записку!
- Интересно, что же ты там изобразил?
- Написал обо всем, что произошло во Временном, пока тебя не было. Такое безобразие нельзя скрывать. В том числе и такой факт, что ты не наказал Бурнина!..
- Да не беспокойся, Володя, я его наказал, - признался Дорофеев, отвернувшись от своего помощника и глядя на далекий лесистый остров. - Плохо то, что Бурнина ты совершенно не понял!.. Вообще тебе бы надо повнимательнее к людям быть. У нас в Сибири так принято. Потому что климат суровый. И работать здесь нелегко… А записки можешь писать. Это, как говорится, на любителя. Скорину многие пишут. И на Скорина…
Ведерников обиженно потупился.
- Если бы я писал доносы, - сказал он, - я бы о них помалкивал. А я хочу оздоровить моральный климат. Вот и табличка для того же. Надо, чтобы у людей была высокая цель, - вот в чем главное условие для сплоченности коллектива.
Дорофеев с интересом посмотрел на своего помощника.
- Ох, говоришь ты складно, Володя! Давай же действуй, раз такой сознательный. Скоро Главный порог будем проходить. Вот и покажи, на что ты способен. А то, знаешь, уж больно много стало людей, которые только громкие слова говорить умеют. Очень я не уважаю таких людей!
И капитан удалился в ходовую рубку.
Ведерников некоторое время сидел в глубокой задумчивости. Дорофеев его не переубедил. "Несерьезные все-таки у него отговорки. Прежде всего надо навести порядок на судне. А остальное приложится. Нет, Дорофеев, ты меня орсовской неразберихой не испугаешь! Порог - это другое дело. Только ведь, если я баржи потоплю, тебе за них отвечать, Дорофеев!"
Он встряхнул головой и бодро сказал вернувшемуся из рубки Карнаухову:
- Давай прикрути растяжки к табличке. И протри ее получше… чтобы блестела!