Я церемонно проводил благополучное семейство и расположился за оградой какого-то углового ресторанчика ("Жди меня здесь", – бросила Люда на ходу), выплеснувшегося на улицу. Моя дама не заставила себя долго ждать. За мой столик села уже не мамаша, для которой свет клином сошелся на ее чудных детках, но обольстительница, с удовольствием пришедшая на свидание. Ее короткая юбка отливала тяжелым блеском парчового золота, блузка искрилась светом, легкие босоножки с бретельками оплетали тонкие щиколотки лианами кожаных подвязок. Все со вкусом, в стиле, ничего лишнего. Дама знает себе цену.
Я тоже знаю цену таким дамам. Знаки внимания с моей стороны становились слегка театральными, но без дешевого перебора. Мы отлично ладили. Люда мне действительно нравилась, Маша была права; но вот догадывалась ли девчушка, что и я нравился ее маме?
Мы не торопили тот желанный момент, когда нам захочется встать, подняться вверх по мощеной улочке, влившись в похотливо струящуюся толпу, взять такси и поехать ко мне на квартиру. Мы были захвачены возбуждающей беседой, а возбуждает меня в таких случаях искренность, полная искренность, божественная искренность.
– Ты любишь мужа?
– Знаешь, я никогда его не брошу. Живу как за каменной стеной. Это моя большая удача. И немножко – темница.
– А наш вечер сегодня?
– А это моя сказка. Я дура, наверное, но мне так не хватает сказки. Я решила, что если встречу вот такого принца, как ты, или Дон Жуана, на худой конец, Печорина, на меньшее я не согласна, надену всю эту шемаханскую романтику и отдамся ему. На один вечер. В Минске с принцами туговато. А здесь все-таки море.
– Как романтично, мадам. Тебе нравится заниматься любовью?
– Когда я с мужем, мне всегда чуть-чуть обидно. Похоже на обманутые ожидания. А к тебе меня влечет, как жертву к преступнику.
– Спасибо.
– Я стерва, да?
– Не уверен.
– И тебе спасибо. Ты ужасно мил.
– А я кто, по-твоему, Дон-Хуан, а может, просто Антонио?
– Не знаю, кто ты. Но ты подходишь для сказки. Удивительно подходишь. Ты милый, милый. Тебя хочется пожалеть, хотя с тобой чувствуешь себя уверенно. Но я бы не вышла за тебя замуж. Ни за что.
– Почему? Ты разбиваешь мне сердце…
– Я попробую объяснить. Мне самой интересно.
Лицо моей неожиданной возлюбленной было озарено, извините, живой мыслью. Редкий тип женщины: и красота при ней, и ум не мешает, а еще более красит.
– На твоем лице ведь все написано. Всем видно, что ты хороший и сложный. А есть женщины, которые сразу все это схватывают. Вот ты для них, для всех. Тебя даже глупо ревновать. Мужья – это порода примитивная, простая. Это слуги жизни, обитающие в семейной ячейке. А ты какой-то отрезанный ломоть. Хозяин, только не знаю, чего. Стена – но не та. Демон неприкаянный с грустными глазами. Сразу родной – и ничей. Не знаю…
– Нет, нет, у тебя замечательно получилось. Вот слушай: я тебя люблю. Веришь?
– Конечно. Иначе бы я не пришла.
Все было очень, очень сказочно. Вот только все мои самые светлые чувства почему-то всегда отдают горечью. Еще ничего не начиналось, а я уже знаю, чем все закончится. Звезды. Море. Трагический восторг. Хочется жить или умереть?
Пока я самоуглубился, Люська варварски опрокинула в себя два полных бокала крепленого коктебельского. Это прозрачно намекало на серьезность ее намерений. Судя по всему, она готовилась не только отдавать, но и брать. Я лихо поддержал даму, и спустя полчаса мы нетвердо снялись с места, направившись почему-то не вверх по улочке, как приличные буржуа, а вниз, к морю. Буквально через несколько мгновений я стал свидетелем (и отчасти жертвой) трогательной сцены: Люська, навалившись на парапет, люто блевала в сторону моря, задирая золотую юбку до неприличия, то есть до симпатичных сквозящих трусиков. Нашлись любопытствующие, которых глубоко заинтересовала явно не юбка. Не уверен, что я вел себя как принц, но даму свою в обиду не дал. Я честно разделил позор и унижение (которых, если честно, не чувствовал), и мы благополучно оказались на каких-то валунах. Освежающее купание напрашивалось само собой.
Плетеные босоножки были отброшены, юбка свернулась золотым комком, Люська, светясь голым задом, вымаливала прощения у ласковой волны. Море и луна были свидетелями, как мы с моей облеванной красавицей стонали и корчились на песке, безумно осыпая друг друга какими-то неслыханно нежными словами, которых не терпит бумага. Эти слова не переносятся в роман. Они выше романа. Это были жизнь и судьба.
– А я люблю ее, представляешь? – выворачивал я глубины души своей. – Как мне смотреть в глаза сыну?
– Бедный, бедный, – рыдала Люська и при этом ввинчивала мой осатаневший член в какие-то райские недра, отдаваясь мне со сбереженной страстью солдатки и искусством гейши. – Нет, ты ее не любишь. Это другое.
– Ты гейша! – орал я, разворачивая ее зияющий зад.
– Я мерзкая сучка? – откуда-то снизу мурлыкала безо всякого кокетства Люська, пытаясь поставить вопрос ребром. Потом ей захотелось отведать моей спермы, и она чудодейственным образом выдоила меня до дна.
Позвольте умолчать об интимных подробностях нашего сказочного рандеву, читатель, пощадите мою природную скромность. Позвольте в свою очередь полюбопытствовать: считаете ли вы, что мы были чисты или мы преступили некую грань, за которой все происходящее становится грязь и похоть?
Я не стану спорить, но останусь, как всегда, при своем мнении. Оно таково: более чистой и целомудренной женщины, чем Люська 17, мне не приходилось встречать в жизни. За одним-единственным и главным исключением. Я был ее первый любовник, если не первая любовь (муж был – каменная стена в джунглях жизни); нас связывали искренние человеческие чувства, от которых никому не было плохо, кроме нас; алкоголь же Люська переносит болезненно. Не рассчитала. С кем не бывает. Где тут грязь? Не вижу грязи. Была сказка. А если вы грязно намекаете на то, что имела место измена мужу, падение нравов и смешение добра со злом, позвольте констатировать, не вдаваясь в подробности: вы ни хрена не нюхали жизни. Отложите мой роман в сторону. Начните с классики. Рекомендую для начала Льва Н. Толстого. И под юбку нечего заглядывать. Впрочем, это были не вы. Я погорячился. Не будем ссориться. Тем более, что Люська изменила-таки мужу. Это факт, чрезвычайно приятный для меня, но дающий вам основания поглумиться над святым. Воля ваша.
Задержитесь с нами еще ненадолго, читатель. Я приоткрою вам душу, хоть и не следует делать это в романе слишком часто. Это куда интимнее, чем прикоснуться к обнаженному женскому телу. Нашло, знаете. В очередной раз, вдохновленный цинизмом и чувством свободы, я сказал очередной Люське чистую правду: "Дорогая, сегодня я буду любить тебя вечно". Я все делал просто и естественно. Без пышных фраз и жестов, без надрыва и клятв. И в очередной раз Люську прошиб ненаигранный озноб любви.
И вдруг до меня дошло: между нами происходит настоящее. Я хочу сказать, я испытывал именно то, что заключено было в моих словах, и Люська понимала это и не только не обижалась на мое откровение, но плакала от счастья. Я-то всегда считал, что в моих словах сокрыто что-то вроде следующего: мадам, я опьянен вами, для меня не существует никого, кроме вас – в эту минуту; но увы, мадам, минута минула и – потом вы мне не нужны; любить вас сию минуту – значит не любить вас, мадам. Вот что я произносил в согласии с совестью и помимо воли. Мне казалось, я предлагаю женщине ничтожную малость. А ничего другого предложить был я не в состоянии.
Но я оказался глупее женщин. Мои Люськи, гениальные бабы, умели жить мгновениями не хуже меня. Возможно, они-то и научили меня жить мгновениями. Они не обижались на то, что мне казалось, будто я их не люблю. Гораздо больше ценили они то, что я распростерт у их ног в эту минуту. А потом – суп с котом. Эта минута была похищена у вечности. И у нас все было настоящее: мои слова, мои чувства, и страсть, и слезы, и любовь. А другого настоящего в их жизни просто не бывало.
Но чего же искал я?
А я искал другого настоящего, вечного настоящего. Только вечное я ценил как настоящее. Кто вбил в меня эту дурь? Когда?
Теперь я стал понимать, что мука долгой, продленной, вечно длящейся любви, – это попытка удержать жизнь, прикоснуться к вечности, остановить мгновенье. Мне хотелось однажды честно произнести: "Дорогая, сегодня я буду любить тебя вечно, как было вчера и как будет завтра. Всегда". Когда дело идет к концу жизни, хочется говорить "навсегда" и "никогда". Это идеал, абсолют, вечный огонь и вечный двигатель. Это миф. Так не бывает. И я это знал. Но куда-то ушло мое знание, перед глазами стояло сказочных овальных форм марево, которое мне что-то сладко шептало, и расстаться с этим мгновением было выше моих сил…
Впрочем, кому интересны сексуальные фантазии и воспоминания мыслящего джентльмена, да вдобавок склонного к экстремальной честности.