Я всю жизнь был одинок. Жизнь почти убедила меня в том, что у таких, как я, – нет духовных наследников. Может, это к лучшему. Что-то изменилось в этом мире, и мы, наверно, обречены на вымирание.
Ты – первый из людей, не спросивший меня, почему я не беру денег за свой нелегкий труд. Думаю, ты догадался, почему.
Если я в тебе не ошибся, то ты, надеюсь, не откажешься принять от меня последний подарок: завещаю тебе свою небольшую библиотеку.
Буку я передал Тихомировой Анне Ильиничне по адресу, который ты мне оставил.
P. S. Ты как-то спрашивал меня, что значит ich liebe dich. Наверно, ты и сам уже это знаешь. Не осуждай Кристину. Я тоже уехал на родину, хотя неплохо был устроен в Германии. Иногда я спрашиваю себя, зачем я это сделал. Но я ни о чем не жалею. Прощай. Белопольцев Иван Дмитриевич".
Из бумаг Женька узнал, что свой дом Иван Дмитриевич завещал соседу.
Глава 8
Прочитали повесть?
Вот вам и один из возможных ответов на волнующий меня вопрос, с какой стати я принялся за роман: я всегда был созерцатель и художник в душе.
Почему же я не писал раньше?
На этот вопрос ответить значительно сложнее. Думаю, чтобы осилить коварный жанр романа (ты пишешь роман – а роман отражает и создает тебя), мало быть художником и созерцателем. Настоящие романы удавались либо свободным личностям, склонным к самопознанию как таковому, либо фанатикам, быстренько себя познавшим и на этом основании решившим срочно исправлять род человеческий. Первых интересует человек, вторых – что такое хорошо и что такое плохо; первые придают своей жизни художественное оформление, представляя жизнь как творчество, жизнетворчество, тогда как вторые усматривают в дарованной им жизни самоосуществление посторонней Идеи; первые выступают хозяевами своей жизни, вторые – прилежными исполнителями предписаний. Первые похожи на меня, вторые – на Л. Толстого.
Для меня роман – не миссия, а моя маленькая слабость, прекрасно отдаю себе в этом отчет, однако я чту свои слабости. Великие творения создаются людьми, которые не пренебрегают своими слабостями.
Впрочем, есть и еще одна причина, по которой я пишу роман: мне нравится это делать.
Есть и еще причина. Об этом – позднее, если до этого дойдет дело.
Самое время вспомнить о форме и возвратиться к Наташе и моей теперешней жизни. Честно говоря, смыслом наполняет мою жизнь не понимание всех и вся, а дурацкое чувство к Наташе, смешанное с любовью к Ивану и чувством вселенской вины. Глупее ничего нельзя себе представить. Почему вдруг на ней свет сошелся клином?
Очевидно, по качану…
Я хочу поделиться с читателем не правдой жизни, а ощущением этой абсурдной правды. Я был полон каким-то небывалым переживанием, похожим на то, что испытал однажды в Америке, стоя на песчаной косе, глубоко вдававшейся в океан. Все просто и ясно: вот я, вот коса, а вот океан. Но чувства мои и ощущения как-то не вытекали из этих очевидных фактов. Я чувствовал себя затерявшимся в космосе существом.
Смысл моей жизни стали придавать не идеи и принципы, но яркие ощущения. Я боялся потерять ощущения, боялся пустоты, угасания желаний, я боялся одиночества и смерти. Может быть, я придумал себе это странное и спасительное чувство? Придумывают же люди себе богов, и потом верят в них. Я чувствовал, что меня может спасти только вот эта обычная девчонка с лавандовыми ладошками. Забери меня с песчаной косы, мое сокровище, – хоть на год, хоть на неделю, хоть на миг. Таким мне хотелось видеть сюжет моей жизни. Такая перспектива меня радовала и устраивала. А потом?
А потом – суп с котом. Но…
Я любил своего сына Ивана и не мог его предать (хотя мистически предал по обстоятельствам, от меня независящим). Это было исключено. У меня даже воображение не включалось на эту тему. За предательством сразу следовала пустота. Никакого сюжета и никаких перспектив.
Оставалось ждать, чем удивит меня жизнь.
Приближалось лето, и я решил поехать в Крым и подождать там. Меня тянуло к морю, солнцу и бездумному времяпровождению. Чтобы собраться с мыслями, надо ни о чем не думать.
То, что произошло со мной в Крыму, не поддается вразумительному истолкованию. Жизнь глупее нас, читатель, но ее невозможно объяснить. Не веришь? Слушай же и не перебивай.
Что вы находите удивительного в том, что вам, сибариту, расположившемуся в купе поезда, мчащего вас в Симферополь, в соседи досталась изящная молодая женщина, обремененная двумя прелестными детьми?
Что удивительного в том, спрашиваю я вас, что звали ее Людмила?
Ничего удивительного. Это не имеет ничего общего с капризным почерком фортуны: подбрасывать вам в нужное время в нужном месте необходимых людей. Время было выбрано не особенно удачно, место могло быть получше, из числа необходимых я бы с удовольствием вычеркнул невинных деток.
Впрочем, дети были воспитанны, мамаша хлопотлива, я учтив и отстранен.
Набрав на Украине крепленого крымского вина, я блаженно прикорнул у окна и бездумно моделировал любые ощущения. Самые смелые фантазии я воплощал с легкостью Зевеса. В данной ситуации вполне бы сгодился имидж, который и был моей сутью. Мне предоставлялся роскошный шанс быть самим собой. Кроме того, мне представился редкий шанс быть самим собой наедине с Людмилой.
– Меня несколько обескураживает наблюдаемое противоречие, – стал вибрировать я интонациями Воланда. Та, которую избрал я в собеседницы, вскинула ресницы. – Вот, вот, – продолжал я Фаустом, – ваши темные очи выдают женщину, извините, взыскующую любви. Не глаза – а просто разящий инструмент с внушительным диапазоном. Но ваше поведение в течение уже более суток… Я не обижу вас, если скажу, что вы как-то удивительно бесплотны? Заметьте, не испив вина, я не смел обратиться к вам как к женщине. И это характеризует не столько меня, сколько вас. Вы заставляете почитать в себе мадонну. И я покоряюсь вам. Но я вам не верю. Такая, м-м, (я помог себе плавными жестами) женщина не может быть только матерью. Неувязочка получается. Я не верю собственным глазам, я верю собственному опыту.
Только успел я проявить словно бы бескорыстное человеческое любопытство, как вломились чада. Ответом на мой монолог был продолжительный взгляд, исполненный откровенной заинтригованности. Глазами, в которых я не ошибся, она простодушно дала понять, что всячески поощряет мое любопытство иного рода. При этом от вина наотрез отказалась.
Может быть, это показалось вам удивительным?
Я так не считаю. Я бывал в переделках гораздо более сногсшибательных.
Ничего удивительного не было и в том, что я помог (не без удовольствия) милому семейству отыскать нужный адрес в Феодосии. Да, да, я тоже прибыл в Феодосию. Вас это удивляет?
Этот город был избран конечным пунктом моего назначения еще в Минске. Простое совпадение, не более того, уверяю вас. Меня завораживают древние названия. Для русского (скифского?) уха гортанные топонимы Ялта, Крым, Ходжент (бывший Ленинабад) отдают чем-то из тридесятого царства, что за тридевять земель.
Дня через два я вспомнил о своей попутчице и решил навестить ее. Кодекс джентльмена обязывал. Я выпил всего бутылку вина, поэтому был в меру смел и очаровательно развязен, до элегантности.
– Мама, мама, этот тот самый дядя, который все время пил вино и которому ты нравишься, – закричала маленькая Маша, лет семи.
Меня это слегка озадачило. Я не считал, что Люда мне нравится.
Букет мой, продуманно непышный, был встречен, однако, без церемоний и с явной благожелательностью. Что в этом удивительного?
Женщинам нравятся цветы, мужчинам нравится оказывать знаки внимания. А я, извините, умею дарить цветы. Ничего удивительного. Старо как мир.
Без детей выйти в город было невозможно. "Мы все расскажем папе", – радостно кричала кукольная Машенька. А старший брат ее так спокойно поддакивал, что сомнений не возникало: папе доложат.
Очевидно, ситуация прогнозировалась и репетировалась еще дома.
Я знаю, что законы художественного творчества накладывают определенные обязательства. Они требуют, в частности, чтобы я набросал портретик юного шантажиста. У него была одна из тех физиономий, которые легко представить себе взрослыми, и даже пожилыми. Явный папаша сквозил в чертах этого строгого отрока. Того папаши, который имел все права на свою жену, на эту талию и явно в моем вкусе бюст.
Мне стало неприятно.
И вот что я сделаю: я не допущу этого мальчишку в свой роман. Не желаю.
Мальчик, пошел вон.
В конце концов, свобода творчества тоже чего-то стоит.
Пришлось детей брать с собой. Чем больше я смотрел на Люду, тем более мне казалось, что у папы были все основания не отпускать свою женушку, даже связанную по рукам и по ногам детьми. Мы сели за столик кафе, блуждая глазами вокруг да около и, наконец, скрестили взгляды, я бы сказал, заглянули друг другу в глаза. Мгновение рокового поединка длилось очень долго. Минуту. Потом мы перевели глаза на море, стали отгонять ос от мороженого и подшучивать над измазавшейся смазливой Машей. От внимания мальчишки не ускользнул наш нежный безмолвный диалог, и он, развалившись на красном пластмассовом стуле, в упор изучал меня. Пародист хренов. Но что-то уже случилось. Даже касание ее руки было бы лишним, не продвигающим наши отношения вперед. Я уже знал, что мы вернемся к морю без детей. Рано или поздно. Лично я предпочитал, чтобы попозже. Когда мальчишка будет спать и видеть во сне папу.