IX
- Зайди ко мне.
"Партийные дела", - усмехнулся Горбатюк, не в первый раз отмечая привычку Руденко вызывать к себе по телефону, если речь шла о партийных делах.
- А ты не сможешь зайти ко мне?
Руденко посопел в трубку и таким же ровным, спокойным голосом ответил:
- Нет. Зайди ты ко мне.
Когда Горбатюк вошел в небольшой кабинет Руденко, Николай Степанович стоял, подпирая своими широкими плечами кафельную печь.
- Рассказывай, что ты там натворил? - сказал Руденко, даже не подождав, пока Горбатюк сядет на стул. - Что у тебя с Ниной?
Яков сразу же полез в карман за папиросами. Вспомнил, что оставил их на столе, и от этого еще больше захотелось курить.
- Дай папиросу, - тихо попросил он Николая Степановича, не глядя на него.
- Нет у меня. Я ведь бросил курить.
- Ага… Тогда я сейчас…
Когда он возвратился, Руденко все еще стоял возле печи.
- Это и есть тот серьезный разговор?
- Да.
- А почему это тебя интересует? - стараясь подавить охватившее его раздражение, спросил Горбатюк. - Почему, собственно говоря, это тебя интересует?
- А почему это не должно меня интересовать?
- Делать вам больше нечего, - повысив голос, продолжал Яков сердито. - Вы что, сговорились без конца напоминать мне об этом, травить меня?
- Кто тебя травит! - досадливо возразил Руденко. - Ты, брат, без истерики…
Горбатюк посмотрел на него прищуренными, потемневшими глазами, хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой и принялся сосать погасшую папиросу.
- Ты не кричи, - спокойно продолжал Николай Степанович. - Ты думаешь, очень мне интересно разговаривать с тобой об этом?
- Так чего ж ты?.. - перебил его Горбатюк, но Руденко вдруг подошел к столу, выдвинул ящик и подал Якову сложенный вчетверо лист бумаги.
- Что это?
Яков сразу узнал почерк жены. Еще не читая, понял, что в этом листке бумаги таится что-то неприятное для него.
- Обсуждать будете? - бледнея, спросил он.
- Будем, - ответил Николай Степанович. - Что вы там завели у себя? Да еще и пьянствуешь…
- На работе это не отражается, - угрюмо возразил Горбатюк.
- Не отражается? А о том, что коллектив своим поведением позоришь, об этом ты думать не хочешь?
- При чем тут коллектив? Я пью, а не коллектив.
- Пьешь ты, а пятно на весь коллектив ложится.
- Что же мне на колени перед вами становиться?
- Слушай, Яков, брось этот тон! - рассердился Руденко. - Я тебя серьезно спрашиваю: думаешь ты покончить с этим положением или хочешь доиграться, чтоб тебя из партии выгнали?
- Ты меня не пугай, - глухо заговорил Яков. - Из партии меня не за что выгонять. Не за что!.. А что пью, - так не от веселой жизни… Ты прежде видел меня пьяным?
- Нет, не видел.
- А теперь не могу не пить.
- Так кончай с этим, - перебил его Руденко. - Или помирись с Ниной, или разведись, если уж не можешь жить с нею.
- Да-а-а… Как это легко у тебя получается: разведись! А дети? Как же дети без отца жить будут?
- Без такого отца как-нибудь проживут…
- Знаешь, Николай, оставим это! - не на шутку обиделся Яков. - Мне твое остроумие ни к чему. Мне сейчас жить не хочется! Убежал бы куда-нибудь, чтобы ничего не видеть и не слышать…
- От себя не убежишь, - возразил Руденко. - И я серьезно говорю: брось пьянствовать, а то бить будем.
- Что ж, бейте!
- Раньше за тебя нужно было взяться, - словно не слыша последних слов, продолжал Руденко. - Зазнался ты, непогрешимым себя считаешь…
- Обсуждать будете? - еще раз спросил Яков.
Но тот снова будто и не слышал его: молча положил заявление в ящик, повернул ключ в замке. И Якову показалось, что Руденко забрал у него остатки покоя, запер их в ящик вместе с Нининым заявлением.
Задыхаясь от жгучей жалости к себе, считая, что его незаслуженно обидели, он выбежал из кабинета.
"Черствый человек, сухарь, - думал Горбатюк о Руденко. - Интересно, как бы вы вели себя на моем месте? - обращался он уже не только к Николаю Степановичу, а и ко всем, кто примет участие в обсуждении его поведения. - "На работе отражается"! Да я полгазеты тащу на себе!.. Что делали бы вы, попав в такое положение?"
Он думал о том, что его недооценивают. В самом деле, что было бы с газетой, если б он вдруг куда-нибудь исчез? Представил себе растерянного редактора, ошеломленных сотрудников редакции, гору сдаваемых в набор плохо вычитанных статей, а затем - выход в свет газеты, конечно, намного худшей, чем теперь, с недопустимыми ошибками.
Как всякий самолюбивый человек, Горбатюк привык думать, что от него зависит почти все, что именно он в основном решает судьбу дела, над которым трудится много людей. Благодаря занимаемому служебному положению, у него в руках было множество нитей, связывавших его со всеми процессами, от которых зависит выход газеты, и он крепко держал эти нити, зорко следя, чтобы не ослабла ни одна из них. Правда, при этом он забывал, что если б остался один, то как бы ни дергал, как бы ни подтягивал их, - его маленьких сил не хватило бы для того, чтобы привести в движение механизм, слаженную и ритмичную работу которого Яков Горбатюк привык наблюдать каждый день.
Новое задание редактора явилось для Якова новым подтверждением его незаменимости. И он решил как можно скорее произвести расследование, а затем написать хорошую статью, чтобы еще раз доказать редактору, Руденко, всем своим товарищам, что он, несмотря ни на что, работает нисколько не хуже, чем работал до сих пор.
X
Поезд прибыл уже давно. Улеглась суета, все, кому нужно было ехать, уже сидели в освещенных тусклым светом вагонах, встречавшие и провожавшие успели посмеяться и поплакать, приехавшие отправились в город, - а Горбатюк все еще сидел в вокзальном ресторане и пропивал последнюю десятку своих командировочных.
Произошло то, что нередко случалось с ним в последнее время.
Перед тем как идти на вокзал, Яков забежал домой переодеться и опять поссорился с женой. После этого он уже не мог думать ни о чем другом… Возможно, именно поэтому он охотно принял предложение случайного знакомого подождать прибытия поезда в ресторане за кружкой пива. Знакомый этот пришел встречать своего начальника.
Усевшись за круглый стол, Горбатюк заказал по сто граммов водки и по кружке пива. Знакомый хотел заплатить за себя, но Яков отбросил его деньги в сторону, и тогда тот заказал уже по двести граммов водки и еще по кружке пива.
- Не много ли? - заколебался Горбатюк, держа в руках наполненный стакан.
- Что вы, Яков Петрович, в самый раз!
- Ну, если в самый раз, то… будем здоровы! - засмеялся Горбатюк.
Когда прибыл поезд, они пили очередные "сто грамм" и пиво, заказанные Горбатюком, который хотел уравнять счет. Яков оставил недопитое пиво, чтобы идти к вагону, но знакомый так просил его подождать, пока он встретит своего начальника и вернется к столу, будто от того, согласится Горбатюк или нет, зависела вся его дальнейшая судьба. И Яков обещал подождать. Сидел за столом, смотрел на входивших и выходивших пассажиров, и ему уже никуда не хотелось идти.
Собутыльник его не встретил начальника и вернулся в сопровождении двух своих товарищей.
- Знакомьтесь, журналист Яков Горбатюк. Что будем пить, Яша?
- Нет, я уже не пью. Мне на поезд надо.
- Да успеем еще! - убеждал его знакомый. - В крайнем случае ночным поедешь. Это еще лучше - в вагоне отоспишься.
Якову и самому не хотелось покидать ресторан, где было так светло и уютно, и он быстро согласился остаться.
И снова перед ним появились стакан водки и кружка пива. А когда раздался третий звонок, Горбатюк словно плыл в липком тумане, который все плотнее окутывал его.
И все же мысль о поезде продолжала беспокоить Якова. Он несколько раз порывался встать из-за стола, но туман все больше и больше обволакивал его, не давал подняться со стула, и Яков уже никак не мог вспомнить, куда ему ехать, зачем ехать да и вообще нужно ли ехать…
XI
Дети ушли гулять, и Нина могла отдохнуть. Она прилегла на кушетку и почувствовала, как приятная расслабленность овладела всем ее существом.
Сегодня был особенно тяжелый день, полный, на первый взгляд, незаметных, мелочных домашних хлопот, которые так изматывают человека, доводят до умственного отупения.
Рано утром с громким плачем проснулась Галочка. Она сидела в своей кроватке, заливалась горькими слезами и повторяла:
- Отдай зайчика! Дай зайчика!
Галочке приснилось, что она поймала зайца и играла с ним, а Оля подбежала к ней и выхватила его из рук. Девочка никак не могла успокоиться, все время плакала и порывалась стянуть с сонной сестры одеяло; она была уверена, что именно там Оля спрятала зайчика.
Дочка успокоилась только когда Нина пообещала пойти в магазин и купить ей зайца.
- Красненького зайчика, да, мамуся? - щебетала Галочка. - И с голубым хвостиком…
Немного позже проснулась Оля и тоже захныкала:
- Ма-ам, хочу кушать!.. Ма-а…
Дети уже больше не спали, хоть Нина и накричала на них. Галочка перелезла к Оле, и они потихоньку толкали друг дружку до тех пор, пока старшая дочка не покатилась с кровати.
Нет, заснуть уже не удастся!..
Свесив с постели босые ноги, Нина долго сидела, охваченная вялым бездумьем, а затем начала причесываться. Она заплетала косу, и шелковистые волосы, казалось, струились меж пальцев.
- Оля, не ковыряй в носу, - отучала Нина дочурку от дурной привычки. - А то большой вырастет.
- Как у тети Латы? - испугалась Оля.
Галочка, молча водила по комнате любопытными глазенками, думая о чем-то своем.