Всего за 279 руб. Купить полную версию
В городском саду играла музыка; гулял все простой народ; подсолнечная лузга трещала под ногами. (В то время это был единственный общественный сад на весь город.) Босые мальчишки юлили среди гуляющих, кричали лихими голосами: "Папиросы, спички!" - "Вот ирис, ирис!" - "Эх, ванильный шоколад!" Жаркая толпа вносила Дорофею и ее мужа под навес, где показывали кино. Леня покупал маленькую ириску, твердую как камень. Дорофея сосала сладкий камушек и смотрела картины: дураки дерутся, богатая красавица сходит с ума от любви… Жужжал аппарат. Когда на экране появлялась надпись, сто голосов громко читали ее вслух, и Леня читал, крича Дорофее в ухо. Под экраном стоял молодой человек со скрипкой и водил смычком по струнам, но духовой оркестр, игравший в саду, заглушал его музыку; и только когда, охнув, смолкал оркестр, был слышен тоненький, как нитка, голос скрипки…
Иногда Леня приносил из депо билеты, и они смотрели цирк и разные представления, и ученых зверей, и оперу "Аида" - из царской жизни. Одни люди читали им стихи, а другие - лекции, приезжал товарищ Луначарский и объяснял насчет культуры. В "Аиде" Дорофея мало что поняла (неразборчиво пели), а у Луначарского не поняла ничего, только рассматривала, как одет и какая бородка…
А когда им лень было идти в сад, они сидели на своем крылечке, в открытой двери вагона, и тихо разговаривали или просто молчали, обнявшись. В стороне, у пакгауза, горел фонарь; в его свете поблескивали рельсы. Воздух был тяжел от угольной пыли и железа, но Дорофее он казался легким и сладким. Становилось холодно, Леня приносил свой пиджак и укутывал ей плечи. Потом они шли к себе, и всю ночь над их головами, близкие и далекие, зовущие и печальные, перекликались гудки. А они и не слышали спали крепко.
Осенью стало хуже: нельзя было сидеть на крылечке, в кинематограф ходить - далеко, Леня скучал и уходил к Цыцаркину. Маргошка раздобыла лото, и они играли до одури, выкрикивая: "Четырнадцать! Сорок четыре! Гуси-лебеди! Дедушка!" - и тарахтя игрушечными бочонками в грязной наволочке. И Дорофея присаживалась поиграть, но она путалась в цифрах, не поспевала за игрой, ей было неприятно, что над нею все берут верх, а вшивая Маргошка всех расторопней.
Цыцаркин говорил: "Лото - ерунда. Найти бы компанию, где играют в шмен-де-фер". Он говорил про себя и Маргошку: "Мы - интеллигенция", - и жаловался, что им приходится жить в таких условиях. "Марго, - говорил он, - дай мне плед, дует с пола". Маргошка приносила старое одеяло. "Мерси, Марго". Он был маленький, белобрысый, а лицо у него было такое, словно кто-то сгреб в горсть его нос и губы и вытянул вперед.
"Съезжу-ка я в Сараны, - решила Дорофея. - Привезу одежу и кой-чего из хозяйства". Ей и раньше об этом думалось, но опасалась оставить Леню: вдруг познакомится тут с кем без нее и загуляет… "Не успеет загулять, я обернусь быстро… Вот уж нет худа без добра - будет сидеть по вечерам около этого дурацкого лото, как пришитый".
Когда лег снег, она поехала в Сараны. Шла пешком со станции по белой дороге, где каждая сосенка была ей знакома, и вошла в свою избу. Дивно ей было, когда она отворила дверь: будто эта изба ей приснилась когда-то… и снится опять. Бесплотно, как во сне, она поцеловала Евфалию; спросила:
- Ну, как ты тут?
- Проходу мне нет, - пожаловалась Евфалия. - Все Фролом попрекают, а на сколечко между нами было-то? Вот на столечко.
- Его застрелили, - сказала Дорофея.
- Был слух, - сказала Евфалия и перекрестилась. - Такой мужчина здоровый!.. Ты как хочешь, Дорофейка, я к тебе поеду жить.
- Не сейчас… - Дорофея обвела взором низкую горницу: старая изба, а крепкая… - Продадим избу, в городе построимся, тогда переезжай ко мне.
Не век им вековать в вагончике. Сколько железнодорожников строятся. Изба - это деньги. Корова - тоже. Леня беззаботный, ни о чем не думает. Ладно, она сама все сообразит.
- Бог даст, детки у меня будут, - сказала она, - ты за ними будешь смотреть.
- Похудала ты - ужасть, - сказала Евфалия. - Неужто так голодно у вас?
- Голода у нас сейчас нет, - сказала Дорофея, - но, конечно, рабочий класс еще неважно живет. Обещают, однако, - будем жить очень хорошо. Советская власть Антанту одолела, одолеет и это.
- Ты где работаешь?
- На заводе, - соврала Дорофея. Ей невмочь было признаться Евфалии, что она ходит к спецам мыть полы и спецовы жены говорят ей: "Под кроватью хорошенько, Дуся". Захотелось представиться работницей, пролетаркой на сто процентов.
- Ишь! - задумчиво сказал Евфалия.
Ночью Дорофея проснулась и услышала знакомое: тук-тук-тук - далеко, далеко… Поезд проходил за лесом. Она улыбнулась, подумала: "Ленечка уж соскучился там без меня", свернулась клубком и заснула.
Два дня она прогостила в Саранах, повидалась с соседями, похвалилась городской жизнью, потом увязала добро в узлы и поехала домой. Дома ждала ее новость: при вокзале - рукой подать - открылся клуб для железнодорожников. Над входом горела электрическая вывеска. В буфете кооперация продавала горячие кушанья. Жизнь шла вперед. К весне по ту сторону путей, за элеватором, стала работать большая мельница, стоявшая три года. Ровный рокот доносился оттуда, слышать его было приятно; и на черную железнодорожную землю, на кучи штыба, на крыши вагонов и на листья Дорофеиного фикуса ровным слоем ложился тонкий белый мучной налет обещание довольства, уверенность, свершение наших надежд.
Первый урок в жизни Дорофеи.
Большая комната с голыми стенами, в ней скамейки без спинок. На скамейках рассаживаются женщины. Ленин, задумчиво щурясь, смотрит на них с маленького портрета.
Из соседней школы принесли черную доску. Учительница мелом пишет на ней букву. "А", - говорит она. Женщины приодеты и немножко стесняются; перешептываются.
Впереди сидит старая старушка, очень способная: моментально запоминает буквы и складывает их так бедово, что все удивляются. Учительница смотрит на старушку ласково и спрашивает, как ее имя-отчество. Но одна женщина потихоньку говорит другим, что старушка и раньше умела читать по складам, а скрыла это из самолюбия, чтобы представиться самой способной. И все шепотом осуждают старушку: что за самолюбие такое, не для игры сюда пришли!
А Дорофея вдруг теряется. Она выросла среди людей, которые считали грамоту делом великим и трудным, благодатным даром, мало кому данным. Буквы запомнить легко, но они все врозь; их много, но каждая в одиночку, название у нее есть, а прок в ней какой? Ох, для чего же их столько насыпано в книжке, больших и маленьких, в чем тут секрет? Грамотный человек открывает книжку, смотрит в нее и сразу, складно, с выражением, одно за другим говорит слова - откуда он их берет?
Хоть бы учительница не вызвала… Она свою неспособность переборет. Помучается и поймет. Уж если Маргошку обучили… После занятия она пойдет проводить учительницу и порасспросит ее хорошенько.
Она поймет раньше, чем кончится занятие. Вовсе она не неспособная. Чересчур уважала, чересчур оробела, искала трудность там, где ее нет. В какой-то миг - вот именно миг, мгновение, зарница в темной туче - по легонькой подсказке учительницы буквы вдруг выстроятся, соединятся, зазвучат слитно, и из розных значков перед ошеломленной этим светом Дорофеей предстанет слово…
Первое ее рабочее место: на заводе чугунного литья.
Неприветлив показался ей этот завод, когда она пришла туда в первый раз. Стоял завод на краю города, на пустынной улице, непроходимо залитой грязью. Серый деревянный забор, за забором низкие крыши; во дворе кучи ржавого лома, с северной стороны на них еще лежал черный лед. Кирпичный домик - контора. Подальше, в глубине двора, - длинное строение, черное от копоти. Худая кошка спрыгнула с крыльца конторы и вскарабкалась на забор, страдая по воробьям. Две женщины катили по рельсам вагонетку и звали кошку: "кис-кис…" Лица женщин были запорошены землей, глазные белки белели. Вдруг дымно-красно озарились изнутри окна длинного строения…
То был литейный цех. Туда и послали Дорофею из конторы. Она вошла под низким потолком полыхал непонятный свет, в свету черные двигались люди. "Поберегись!" - закричали рядом, дохнуло жаром: двое рабочих несли ковш, взявшись с двух сторон; в ковше тихо, тяжело и грозно плескался жидкий огонь; зарево вздымалось из ковша. Рабочие вылили огонь на пол, где были выложены из земли какие-то фигуры. Огонь сразу стал краснеть, темнеть, подернулся кофейной пленкой, по пленке бегали и гасли быстрые искры… В дальнем углу, жарко светя, текла откуда-то из стенки струя огня, люди теснились кругом, подставляя ковши: наберут и несут выливать… Все молчаливо, сурово, трудно. "Лучше б я на колбасный завод попала, подумала Дорофея, - или на табачную фабрику…"
А через два месяца она говорила: "Ну конечно, мы же литейщики, а не табачницы или там Швейпром". Ходила по заводу запорошенная землей, блестя голубоватыми белками глаз, и гордилась тем, что ее с транспорта (та самая вагонетка) перевели на формовку. По краям век у нее появились тонкие темные полоски - будто подвела ресницы. Лене рассказывала о формах, скрапе, ломе, шихте и вагранках. Родным местом стал ей старый плохонький завод чугунного литья. Отсюда она пошла на первомайскую демонстрацию как равная среди равных, а не как мужняя жена. Здесь ее выбрали в делегатское собрание, и она стала ходить в женотдел и выполнять поручения женотдела…
Первый идеал Дорофеи: заведующая райженотделом товарищ Залетная.
- Во всей нашей работе, - говорила Залетная, покойно и величаво сидя за красным столом, закапанным чернилами, - мы руководствуемся указаниями большевистской партии. Каждая работница должна знать решения двенадцатого партсъезда.
И она рассказывала о съезде и читала, поднимая журнал к близоруким глазам.