Всего за 99 руб. Купить полную версию
Человек не волен в своих выдумках.
Выдумки он берет такие, которые удовлетворяют правде, которые составляют своим вымыслом как бы выписку из действительности, экстракт из нее и ее осмысленное сокращение, где простая последовательность событий дана в обостренной, логически-эстетической связи.
Если бы этого не было, то рассказы о мнимых могилах не повторялись бы в "Тысяче и одной ночи", а их так много, например, в рассказе о Ганиме ибн Айюбе – халиф плачет над могилой, а могила пуста, и невольница уже попала к другому и полюбила его.
Иногда могила не пуста: в ней лежит кукла, и халиф плачет над куклой, и только из разговора рабынь, когда забылся владыка в полусне, слышит он о поддельности могилы.
Необходимость таких положений объясняется тем, что рассказ о смерти дает нам мотивировку отсутствия главного героя, рисует мир без него и в то же время, показав необходимость существования героя в измененном виде, изображает обстановку вокруг вернувшегося.
Мотивировка эта не единственна: герой может быть в заключении, он может отказаться от дел.
В большей части "Илиады" основной герой Ахиллес отсутствует на поле битвы. Воспето само отсутствие героя, его гнев, который изменил взаимоотношение сил.
Одиссей в "Одиссее" рассказывает о себе. "Одиссея" не только рассказ о путешествии героя, но и анализ того, что произошло при отсутствии основного героя.
Содержание произведения отвечает потребности познать действительность, а построение служит способом обострить описание всеми способами, в том числе и представлением о том, что герой погиб. Вот почему такая тема, как муж на свадьбе своей жены, заняла столько места в эпосе; одно перечисление повторений мотивов у Веселовского занимает десятки страниц.
Живой погребенный человек – это крайнее обострение бедствий. "Путешествия Синдбада-морехода" содержат много материала из книги IX века ибн Хордад-беха "Книга путей и царств"; немало отдельных частностей взято из "Чудес творений" аль-Казвини (XIII век) и "Чудес Индии" – сборника рассказов о различных диковинках, вложенных в уста мореплавателя Бузурга ибн Шахрияра из Рамхурмуза (X век).
Семь путешествий совершил знаменитый араб и много увидел, вернее – вспомнил по описаниям.
Каждое путешествие – это рассказ о гибели.
Синдбада считают мертвым, товары, положенные им на корабль, считаются вымороченными, но герой возвращается снова и снова.
Один раз он возвращается даже из могилы, в которую его закопали живым вместе с его женой.
Я не думаю, что греческий роман дал основание для всех таких выдумок.
Основанием является та трудность путешествия, которая в арабских сказках дается как оправдание богатства.
Общие места – топы – именно потому повторяются, что они выражают какую-то сущность, но, повторяясь, они изменяют свою сущность.
Разными способами, в разное время появляется тема воскресающего мертвеца. Эта условная тема позволяет нам проследить цели сюжетных построений так, как пена и щепки, плавающие по поверхности воды, позволяют нам увидеть взаимоотношение струй единого течения.
О том, как старое превращается в новое
В новом европейском романе возвращение мертвого не редкость. В романе Т. Смоллета "Приключения Родрика Рэндома" так возвращается отец героя, которого все считают погибшим. Между тем он счастливо богател в колониях.
В европейском романе рассказы о мнимо умерших часто связаны с кораблекрушениями или с потоплением в реке. Например, у Диккенса в романе "Домби и сын" пропадает Вальтер – юноша, в которого влюблена Флоренс Домби. Злой отец невесты, как в сказке, отправил человека, которого он хочет погубить, в далекое путешествие; скоро приходит весть, что Вальтер погиб при кораблекрушении.
История Флоренс развивается при отсутствии любимого, не теряя интереса и выигрывая в реальности.
Вскоре пропадает и торговец навигационными инструментами – дядя Вальтера, который поехал искать своего племянника по морям. Оба возвращаются в роман благополучно, пробыв вне действия некоторое композиционно необходимое время.
В другом романе Диккенса – "Наш общий друг" – героя считают мертвым, думают, что он брошен убийцей в реку, но он не только жив, но даже женат на той самой женщине, которой он был предназначен, и даже имеет от нее ребенка.
В последнем романе Диккенса "Тайна Эдвина Друда" тоже идет повествование о мнимом мертвеце.
У Дюма в романе "Граф Монте-Кристо" человек попадает в тюрьму, из тюрьмы его в мешке бросают в море, а он жив и мстит своим врагам. Одним из врагов закопан был младенец в землю, но тот жив и оказывается человеком, которого обвиняет прокурор. Этот очень эффектный номер повторен в индийском фильме "Бродяга". Оживают мертвецы в романах Стивенсона, оживает Шерлок Холмс, Рокамболь.
Андрея Болконского в "Войне и мире" считают мертвым: "Старый князь не хотел надеяться: он решил, что князь Андрей убит, и, несмотря на то что он послал чиновника в Австрию разыскивать след сына, он заказал ему в Москве памятник, который намерен был поставить в своем саду..."
Памятник был традиционной кенотафией, но Андрей возвращается.
У Чернышевского в начале романа "Что делать?" показывается смерть героя. Герой и застрелился и утонул. Это делается потому, что нужно было при мнимой смерти уничтожить тело, объяснить отсутствие трупа.
Проблемный роман здесь иронически цитирует условность авантюрного романа; ирония подчеркивается дальше в беседе автора с читателем.
Толстой в пьесе "Живой труп" устами цыганки напоминает о решении Чернышевского.
Федя исчезает, и труп его опознан по ошибке.
Здесь оказывается, что смерть при нелепой жизни – единственное решение. Человеку в условиях тогдашнего общества надо было умирать для того, чтобы жить правильно.
Если же он считался умершим, но оживал, то все конфликты, которые разрешила бы смерть, оживали заново.
Над постелью умирающей в родильной горячке Анны Карениной происходит примирение мужа и любовника, торжествует христианская мораль, но для этого торжества должен умереть Вронский; он не умирает случайно, не умирает и Анна, и тогда воскресает конфликт.
Представители теории заимствования очень любили аналогии, выискивая всюду повторения. Для того чтобы один предмет легко мог быть сравнен с другим, предмет этот схематизировали, излагая вкратце; в этом коренилась дополнительная опасность.
Для обобщения упрощали предметы, старались их определить наиболее общим способом, определение как бы пустело.
Сам А. Н. Веселовский писал в статье "История или теория романа?":
"Это так же прозрачно, как скелет, с которого сорвали живое тело, так обще, что в этом пустом пространстве помещаются, исчезая, и гомеровская поэма, и новелла Боккачьо, и роман Зола".
При сравнении самое главное – уловить несходство, хотя сравнивать можно только нечто подобное.
О правде вымысла
В греческой беллетристике человек бросает своего ребенка, ребенка как бы списывают со счета, нахождение по приметам истинного происхождения ребенка является актом случая и подтверждением воли родителей: им понадобился наследник.
В европейском романе ребенка лишают его социального положения. Его не выбрасывают, а похищают.
Появилось преступление, появились люди, заинтересованные в этом преступлении, ведущие интригу.
Письмо, в котором устанавливалось истинное происхождение Тома Джонса Найденыша, сознательно похищено его единоутробным братом. Вещи, устанавливающие происхождение Оливера Твиста, похищены, пребывание Оливера Твиста в среде воров подстроено.
В. Белинский считал такое положение обычным в европейском романе.
В статье "Парижские тайны" (1844) критик писал: "Большая часть романов Диккенса основана на семейной тайне: брошенное на произвол судьбы дитя богатой и знатной фамилии преследуется родственниками, желающими незаконно воспользоваться его наследством. Завязка старая и избитая в английских романах; но в Англии, земле аристократизма и майоратства, такая завязка имеет свое значение, ибо вытекает из самого устройства английского общества, следовательно, имеет своею почвою действительность".
В русском романе попытку использовать такую завязку мы видим у Достоевского в "Униженных и оскорбленных".
За права Нелли борется частный сыщик, у Нелли есть документы, но она сама отказывается от своего "благородного" происхождения.
Подобных повторений можно найти тысячи, но каждый раз они имеют новое значение.
Узнавание в английском романе похоже на узнавание в греческом.
И герои Лонга и Оливер Твист – брошенные дети, но все строение романа при повторении схемы выражает новое явление действительности.
Все это и то же самое и другое.
Так, машина Уатта отличалась от старой паровой машины не столько способом конденсации пара, сколько функцией – она была машиной, универсальным двигателем, а не насосом. Изменилась функция предмета, и он сам стал иным.
Точно так же мнимые смерти в греческой беллетристике имели другую функцию, чем они имели и имеют в европейском романе.
Родильная горячка Анны и самоубийство Вронского всех с ними примиряют. Это обозначает только, что в борьбе личности против прозы жизни, за свою поэзию, в борьбе человека с бесчеловечностью у него остался один вертеровский выход: смерть.
Вертер кончил самоубийством. В том же романе Гёте показал убийство из-за любви и сумасшествие из-за любви, и все это означало выход из жизни.