* * *
Как-то зимой, подрядившись везти зерно в Челябинск на архиповекую мельницу, Епиха по привычке забежал к Русакову, который только что вернулся из мастерской.
- Еду утром в уезд. Оттуда подрядили везти муку в горы, - заявил он Григорию Ивановичу. - Идет целый обоз.
- Что ж, поезжай, кстати, не сможешь ли ты, Епифан, передать письмо одному человеку. Как его найти, я тебе расскажу.
Вынув из кармана пиджака небольшой конверт, он передал его Епихе: - Письмо очень важное и передать нужно лично в руки. Сможешь ли ты это сделать? - Глаза Русакова смотрели на Епиху серьезно, даже строго.
Парень замялся.
- Тут что, насчет политики?
- Да, - ответил твердо Русаков, - я на тебя надеюсь, Епифан, спрячь только подальше.
- Боязно как-то, Григорий Иванович, - неуверенно протянул Епиха. - А вдруг кто узнает? Тогда как?
- Пойдем оба в Сибирь, - улыбнулся Русаков и шутливо сдвинул шапку Епифана ему на глаза. - Волков бояться - в лес не ходить.
Веселый тон ссыльного ободрил Епиху и, поправив шапку, он ответил:
- Ладно, передам.
Дней через десять Епифан привез Русакову ответ.
- Ну и дружок у тебя живет в Челябе, принял, как родного брата, - рассказывал Епиха ссыльному. - Прихожу с письмом, прочитал и повел меня в горницу. Правда, домишко у него неказистый и сам одет бедно, но душевный человек. Напоил чаем, сходил со мной на постоялый. Помог запрячь мне лошадей и увез к себе. Три дня у него жил. Не отпускает на постоялый, да и все. Велел тебе поклончик передать и вот эту книгу. - Епиха полез за пазуху и вынул завернутую в газетную обложку книгу.
Русаков бережно освободил ее от газеты и, взглянув на обложку, обрадовался.
- Ну, Епифан, большое тебе спасибо, - и крепко потряс ему руку.
- С этой книжкой, - продолжал Епиха, - подрожал я дорогой. Приехали мы в деревню Пепелино. Остановились на ночь на постоялом. Народу в избу набилось много. Залез я с Оськой на полати и сунул ее в изголовье под армяк. Утром просыпаюсь - книжки нет. Метнулся с полатей на печь, где сушились пимы, а она, милая, в пиме и лежит. Стал припоминать. Верно, ходил ночью лошадей проведать, сунул ее спросонья в пим и забыл.
В тот вечер Русаков просидел за книгой всю ночь.
Дня через два, когда Устинья шла доить корову, она увидела как от ворот к дому прошла какая-то молодая, по-городскому одетая женщина и вошла, видимо, в комнату ссыльного.
Устинью разбирало любопытство. Подоив корову, она процедила молоко и направилась с полной крынкой к жильцу. Дернула дверь, которая оказалась закрытой на крючок, и стала ждать. На пороге показался Григорий Иванович, он пропустил девушку вперед себя. Устинья поставила молоко на столик и, взглянув на гостью, посветлела.
- Нина Петровна! - воскликнула она радостно. - Да как ты долго у нас не была, соскучилась по тебе, голубушка.
Дробышева улыбнулась и, протягивая руку Устинье, сказала:
- Теперь я буду заходить к вам чаще.
Слушая девушек, Русаков взял в руки небольшую книжку.
"Не до меня им сейчас", - подумала Устинья.
Закрывая дверь, она услышала голос Григория Ивановича:
- …Развитие, - пишет Ленин, - есть борьба противоположностей.
"Про политику толкуют", - подумала Устинья и уселась за прялку в своей комнате.
Глава 18
В голубом вечернем небе тихо плыли окрашенные в пурпур облака. Порой они принимали причудливые формы, напоминая то фантастические скалы, то исполинские фигуры зверей, и, расплываясь в небесной лазури, продолжали свой далекий путь. Дневной зной спадал. Было слышно, как в городском саду играл оркестр.
Русаков вышел из дому и не спеша направился к бору, темневшему на окраине города. Ему хотелось побыть одному. Итти к Виктору было еще рано, и он решил сходить к обрыву. Этот лесной уголок он любил и раньше. Речка здесь вилась среди столетних деревьев, петляла по опушке бора и вновь пряталась в его густой заросли. Русаков прошел Лысую гору и, цепляясь за ветви, стал спускаться с обрыва. Впереди, за рекой, лежала равнина, и на ней озаренные лучами заходящего солнца виднелись полоски крестьянских полей. Усевшись на выступ камня, Русаков снял кепку, провел рукой по волосам и опустился на стоявший недалеко пенек. В лесу чувствовался тонкий аромат увядающих трав и смолистый запах деревьев, был слышен нежный голос горлицы. Внизу обрыва, в крутых берегах, спокойно текла мелководная речушка, и на ее зеркальной глади тут и там виднелись чудесные кувшинки.
Русаков задумался. Как давно он не имеет вестей из родного города. Многих нет уже в живых, иные в ссылке. Ему стало грустно.
- Да, многих нет в живых, - прошептал он чуть, слышно. - Что ж, живые будут бороться, падать, вставать и итти к заветной цели.
Речные волны тихо плескались о берег. Слегка качались широкие листья кувшинок, над ними кружились стрекозы. За рекой был слышен рожок пастуха. Его несложная музыка напомнила Григорию Ивановичу далекое детство.
…Степь. Богатый хутор немца-колониста. Горячая земля жжет босые ноги пастушонка Гриши. Старый Остап, положив возле себя длинный кнут, спит под кустом. Палящее солнце, оводы гонят подпаска в прохладу ленивой речки. Пара молодых бычков, задрав хвосты, несется в хлеб. Пока мальчик вылазил из воды, они уже были там. Тарахтит рессорная бричка хозяина. Увидев бычков, он останавливает коней и, размахивая кнутом, бежит навстречу подпаску. Резкий удар обжигает мальчика. За ним второй. Багровея от злобы, немец кричит, коверкая русские слова: "Паршиви щенк! На! - Третий удар кнутом. - Выгоняйт!"
Вечером Остап, сидя возле избитого мальчика, жалостливо выводит что-то на своем пастушьем рожке.
Так прошла юность. Затем прощанье с Остапом, и четырнадцатилетний паренек, закинув котомку за спину, ушел в город. Дня три бездомный подросток скитался по улицам города Николаева, добывая себе кусок хлеба случайным заработком. Затем работа на заводе, знакомство с революционерами, подпольные кружки и арест.
По выходе из тюрьмы начинается упорная борьба с царизмом. Григорий Иванович, отдавшись воспоминаниям, на миг закрыл глаза и медленно провел рукой по лицу.
Вспомнил он, как однажды, оттолкнувшись от берега веслом, он не спеша направил свою лодку мимо островка заросшего лозняком. Скрылись из глаз купола церквей, заводские трубы, крыши богатых домов. Загнав лодку в узкий проход среди камыша, он выпрыгнул на берег Невдалеке виднелась небольшая березовая роща, и Русаков, оглядываясь, направился к ней.
Неожиданно из кустов вышел какой-то человек. Приблизившись к нему, Русаков узнал рабочего своего за вода.
- Пароль? - тихо спросил тот.
Назвав условный пароль, Григорий Иванович, углубившись в рощу, вскоре вышел на небольшую поляну. Здесь уже собралось человек тридцать участников маевки. Выступал председатель местного Совета рабочих депутатов Крутояров по кличке "дядя Вася".
- …Булыгинская дума - это неуклюжий маневр царизма. Им не расколоть революции, они не оторвут нас от народа, - продолжал Крутояров. - Наша задача - полный бойкот булыгинцев. Нужно разъяснить трудящимся, что это лишь ширма, за которую прячется реакция перед лицом революции.
Неожиданно на поляну выбежал какой-то подросток с криком: "Нас окружают! Спасайтесь!". Русаков оглянулся. На опушке леса показались полицейские. Слышны были свистки, топот бегущих людей. Юркнув мимо полицейского, который, вытянув руки и раскорячив ноги, пытался его схватить, Григорий Иванович бросился в прибрежные кусты. В роще прохлопало несколько выстрелов. Когда все стихло, он вечером добрался до заброшенного сарая и провел там ночь. Домой было итти опасно. Через три дня после маевки его схватили жандармы.
Перед Русаковым промелькнули картины прошлого, и, вздохнув, он поднялся на ноги.
Лучи заходящего солнца погасли. На заречную равнину опустились вечерние тени. Внизу оврага потянуло сыростью. Григорий Иванович стал подниматься наверх. Лес стоял молчаливый и грустный.