- Ты что, заблудился, милейший? - спросил его насмешливо Андрей.
Феофан заморгал красноватыми глазами и съежился, точно от удара.
- Три рубля, и я ничего не видел и ничего не знаю, - заискивающим голосом произнес он и протянул руку. Встряхнув за шиворот Чижикова, Фирсов с презрением сказал:
- Тварь продажная. Марш, чтоб духу твоего не было!
Глава 14
Место для пикника было выбрано за Лысой горой, в трех километрах от города.
Это была небольшая возвышенность, покрытая густым лесом, который спускался вниз с восточного склона, круто обрываясь над рекой. Северная сторона ее переходила постепенно в широкую равнину, по которой на десятки километров протянулась таежная глухомань. С вершины открывался чудесный вид на городок, утонувший в зелени деревьев. Справа виднелись небольшие квадратные полоски полей. Стоял теплый августовский день.
В доме Фирсова заканчивались последние приготовления к празднеству Городская стряпуха Лукьяновна, укладывая в корзины румяные булочки, пончики и ватрушки, говорила стоявшему перед ней работнику:
- Ты, Прокопий, вези осторожно, от ухабов отворачивай, а то все перемнешь.
- В сохранности доставлю, Лукьяновна. Што, я не понимаю.
Нагрузив телегу, Прокопий двинулся в путь. Через час он уже суетился на опушке леса, раскладывая содержимое ящиков и корзин.
Вскоре со стороны дороги послышалась песня:
Сосны зеленые с темными вершинами,
Тихо качаясь, стоят…
Впереди большой группы молодых людей в студенческом кителе нараспашку шел Виктор Словцов. Дирижируя, он пел:
Снова я вижу тебя, моя милая,
В блеске осеннего дня…
Глаза Виктора сверкали, на щеках выступил румянец. Виктор поднялся на поляну и взмахнул рукой. Песня смолкла.
- Нашей дорогой хозяйке в день именин - ура! - раздался чей-то голос.
Молодежь дружно подхватила, и эхо, пролетев над обрывом, замерло в лесу.
Агния подняла глаза от букета полевых цветов, преподнесенных ей Штейером, и взволнованно сказала:
- Спасибо, господа!
Андрей с Ниной Дробышевой отстали от компании и не торопясь поднимались в гору.
Дробышеву нельзя было назвать красавицей. Но немного продолговатое лицо с чуть раскосыми глазами было приятно, в особенности когда она смеялась, обнажая ряд ровных зубов.
- Я так рада, что познакомилась с вами, - говорила она Андрею. - После Одессы Марамыш кажется мне тихой пристанью, но и здесь чувствуется дыхание страны. Я уверена, что живая, прогрессивная мысль найдет и в Марамыше, свой отклик. Скоро, скоро наступит весна. Так будем же ее вестниками! - горячо произнесла она.
- Да, хочется жить и бороться! Хочется отдать все свои силы, все свои знания народу, - досказал ее мысли Андрей.
Дробышева в раздумье, медленно начала обрывать лепестки. Она посмотрела на Андрея и спросила:
- Вы любите Горького? - и, не дожидаясь ответа, продекламировала: - "Это смелый Буревестник гордо реет между молний, над ревущим гневно морем, то кричит пророк победы: "Пусть сильнее грянет буря!" Пусть сильнее грянет буря! - страстно повторила она. - Однако мы отстали, поторопимся, - с оттенком извинения в голосе сказала она.
Они ускорили шаг. Нина продолжала:
- На днях я постараюсь познакомить вас с участником майской забастовки в городе Николаеве, политическим ссыльным Григорием Ивановичем Русаковым. Он очень интересный собеседник. Если бы вы знали, какая огромная внутренняя сила кроется в этом простом человеке, какая глубокая убежденность в правоте идей коммунизма!
- Вот мы и дошли. Слышите? - спросил Андрей.
На поляне звучала песня:
Быстры, как волны,
Дни нашей жизни,
Что день, то короче к могиле наш путь…
На опушке леса пылал яркий костер. Дым, сползая с обрыва, тонкой пеленой висел над рекой, расплывался в наступившей полумгле. Над бором тихо плыли звуки церковного колокола. Прислушиваясь к его медному гулу, Андрей запел:
Вечерний звон,
Вечерний звон,
Как много дум
Наводит он…
Рядом с ним сидела Нина Дробышева. Она, казалось, вся отдалась песне. Пламя костра освещало ее невысокую тонкую фигуру.
Недалеко от костра полупьяный семинарист Пучков спорил с гимназистом Воскобойниковым.
- Я тебе говорю, что платонической любви не существует.
- Ты не понимаешь этого чувства, - упорствовал Воскобойников. - Платоническая любовь - это высший идеал любви.
- Глупость, - обрезал семинарист.
- А по-твоему, что такое любовь?
- Самое обыкновенное физиологическое чувство с примесью "охов" и "ахов", ведущих в конечном итоге к венцу.
- Это пошло и прозаично.
Гимназист поднялся на ноги и продекламировал:
…Мою любовь широкую, как море,
Вместить не могут жизни берега…
- Чепуха! - махнул рукой семинарист.
- Полегче! - сердито заговорил Воскобойников.
Разговор перешел на высокие ноты.
Агния поспешила к молодым людям:
- В чем дело, господа?
- Мы спорим с этим ученым мужем о любви. Сей юноша утверждает, что платоническая любовь есть высший идеал. Но скажу, что он так же ошибается сейчас, как и ошибался тогда, когда задумал отравиться со своей Офелией из седьмого класса гимназии и вместо цианистого калия принял касторку. Ха-ха! - залился пьяным смехом Пучков.
- Прошу вас грязными инсинуациями не заниматься, - побледнев от злости, Воскобойников повернулся спиной к семинаристу.
Агния, подавляя улыбку, взяла его под руку и отошла с ним к костру.
Пикник на Лысой горе затянулся, и ночь решили провести у костра.
Глава 15
На другой день молодежь собралась у Фирсовых. Пришли Нина Дробышева, Пучков, Воскобойников и еще несколько гимназистов. В компании двух молодых людей явился Виктор.
- Михаил Кукарский, - одергивая модный жилет, на котором болталась тонкая позолоченная цепочка карманных часов, отрекомендовался один из них. Рядом с ним стоял человек, одетый в косоворотку и плисовые шаровары, заправленные в сапоги.
"Этот, вероятно, и есть господин "экономист", как назвал его Виктор", - подумал Андрей.
- Иван Устюгов, - подавая руку, сказал тот хрипловатым голосом и внимательно, точно изучая Андрея, посмотрел на него мрачными глазами.
Скуластое лицо Устюгова, с низким покатым лбом, приплюснутым носом, со сросшимися густыми бровями, полными чувственными губами, было неприятно. Устюгов имел привычку широко расставлять ноги, не вынимая при этом рук из карманов шаровар.
- Я очень рад с вами познакомиться, - кивнул он Андрею. - Надеюсь, в моей битве с Кукарским вы будете на стороне "отверженного", каким меня считают в обществе вот этих маменькиных сынков, - кивнул он в сторону гимназистов, столпившихся возле Штейера.
- Не зная ваших убеждений, вексель не выдаю, - улыбнулся Андрей.
- Ловко сказано, - заметил недалеко стоявший от них Кукарский и потер руки.
- Господа, кто желает играть в карты, за мной, - послышался голос Агнии.
Вслед за молодой хозяйкой ушел Штейер и еще несколько гимназистов. В комнате Андрея остались Виктор с Ниной, Устюгов, Кукарский, Воскобойников и Пучков.
Шаркнув ножкой и прижав руку к сердцу, Кукарский остановился перед Дробышевой и продекламировал:
…Без вас хочу сказать вам много,
При вас я слушать вас хочу,
Но молча вы глядите строго,
И я в смущении молчу…
- Вы полны противоречий.
- А именно? - Кукарский почтительно склонил голову.
- Бы не только не молчите в моем присутствии, но и прекрасно декламируете стихи.
- Пардон! Это, так сказать, веление сердца моего… которое напичкано сонетами и чувствительными романсами наподобие фаршированной щуки, - вместо Кукарского насмешливо отозвался из угла Устюгов.
- Вы не понимаете поэзии, - круто повернулся к нему Кукарский.
- Смотря какой, - спокойно ответил тот. - Песенок и романсов, вроде "Негра из Занзибара" и прочей декадентской чепухи, не признаю, так же, как и "Прекрасную даму" Блока, хотя последнего люблю за "Матроса". Устюгов вышел на середину комнаты, широко расставил ноги и хрипло продекламировал:
…И матрос, на борт не принятый,
Идет, шатаясь, сквозь буран.
Все потеряно, все выпито!..
- Моя поэзия, - продолжал он, - поэзия выброшенного из жизни человека, поэзия о грубой правде жизни, а не вздохи о нарциссах. Я отрицаю и некрасовское "Размышление у парадного подъезда", - уже окрепшим голосом сказал он.
- Почему? - спросила его Нина.
- Мужик, по-моему, должен взять железные вилы и топор, и не размышляя у подъезда, ворваться в хоромы и поднять толстопузого барина на вилы, разгромить, сжечь все дотла, - взгляд Устюгова стал колючим.
- Да ведь это же бунтарство, обреченное на провал, - возразила Дробышева.
- Пускай оно кончается неудачей, но вспышки народного гнева заставят кое-кого призадуматься о судьбе России, - ответил тот хмуро.
- Задумываться не будут, - поднимаясь со стула, заговорила Нина. - Просто-напросто перепорют мужиков, и все пойдет по-старому.
- Что же, по-вашему, нужно? - спросил ее тот.
- Нужна организация. Без нее немыслима революционная борьба, - четко сказала Дробышева. - Только под руководством марксистской партии возможна победа рабочего класса и трудового крестьянства в тяжелой борьбе с самодержавием. Только при этих условиях мир обновится, станет радостным и светлым.